Андрей Лютых - Крепь

– А хоть что-то происходит в округе, про что не знает «еврейская почта»? – восхитился Тарас осведомленностью корчмаря. – Только нам ты на что про это рассказываешь?

– Потому что мое сердце успокоится, если добро достанется добрым людям! Одно дело старый корчмарь, которого каждый считает пронырой и вором, другое дело вы – честные панские слуги! С твоим умом, уважаемый, ты придумаешь, что делать с этим обозом, да вот: скажешь, будто это пана вашего обоз, а вы сопровождаете…

Тарас решительно поднял кубок, приглашая всех выпить. Кажется, у него уже созрел план.

– У какого, кажешь, это хутора? Будровщина? Амир! Едем! – приказал он, вытерев усы. Закусывать уже не хотелось. Амир несогласно помотал головой, но Тарас тут же ткнул в него пальцем и напомнил:

– Уговорились: я тебе девку, ты до самой встречи с паном меня слушаешься. Аллах свидетель! Поехали, браток, поглядим просто, что там в фурманках…

После проливного дождя мир, в который вернулись Тарас с Амиром, отдохнув в корчме всего-то часа три или четыре, выглядел совершенно иным. Крупные капли скатывались с листвы деревьев, в которой бешено щебетали птицы, омытая от дорожной пыли трава поднималась на глазах, даже куры, шаставшие возле корчмы, отряхивали от воды свои перья и так активно вертели головами, словно теперь ждали от жизни чего-то нового. Легко дышалось. Новым и многообещающим выглядел мир в глазах Тараса и Амира, улыбнувшихся друг другу. Они сели на коней – Тарас, слегка покачиваясь, Амир, как всегда, будто влитой. Мечтательная улыбка не сходила с его губ даже когда они поехали мимо выползавшего из леса кладбища. Тарас понимающе ухмыльнулся – видно было, как зацепила татарина грустная красавица из корчмы. Тем не менее, именно он выбрал направление, в котором нужно ехать. Дорога выглядела, будто холстина, лежавшая в корыте и замоченная для стирки – каждая колея, каждый след от копыта были заполнены водой, иногда удивительно прозрачной, а кое-где из воды выступали лишь небольшие бугорки грязи. Поэтому двигались по обочине, не такой разъезженной.

Выйдя из корчмы, путники не понимали, что они вернулись не просто на не самую оживленную раскисшую дорогу, а на театр военных действий, в конце второй недели войны докатившихся до этих мест в полусотне километров от Минска.

В связи с этим у автора появляется долгожданный повод сделать довольно пространное отступление, касающееся общего хода войны.

Всадники, которых Тарас и Амир видели утром, были конными егерями из легкой кавалерийской бригады Пажоля, проводившей разведку перед наступавшей на Минск группировкой маршала Даву. Это шестидесятитысячное соединение было брошено сюда из Вильно после того, как Наполеон понял, что его первый, самый мощный удар пришелся в пустоту. 22 июня объявив с соблюдением всех формальностей войну России и через два дня перейдя ее границу, французский император стал действовать именно так, как и предполагал аналитик российского военного министра подполковник Чуйкевич. Наполеон попытался быстро приблизиться к основным силам российской армии и разгромить их в генеральном сражении. Он предполагал, что это произойдет у Вильно, так как по тогдашним неписаным правилам войны было не принято оставлять столицы без боя, и его более чем двухсоттысячная армия, сытая в авангарде и голодная в хвосте, была там уже через четыре дня. Тем не менее, русские, сохраняя полный порядок, ушли в сторону своего заранее подготовленного укрепленного Дрисского лагеря. То, что оставленный императором Александром город все же столица, Наполеон подчеркнул тем, что на третий день пребывания в Вильно учредил, не обращая внимания на недовольство поляков, Комиссию временного правительства Великого Княжества Литовского. Таким образом, Вильно приобретал статус не просто города, присоединявшегося к Польскому королевству, конфедерацию о воссоздании которого уже успели провозгласить в Варшаве, но столицы отдельного государства, некогда одного из крупнейших в Европе.

Впрочем, пока этот шаг Наполеона был не более чем расстановкой легких фигур для шахматного этюда на политической доске. На самом же деле французский император был разочарован не менее поляков тем, что не удалось сразу прихлопнуть русскую армию мухобойкой, мощнее которой в его руках еще никогда не было. А раз так, пришлось обратить внимание на «муху» поменьше – вторую западную армию Багратиона, находившуюся на начало боевых действий на сто километров южнее первой. Для того, чтобы разделаться с ней, не дав соединиться с армией Барклая де Толли, и двинулся на Минск контингент, составленный из прекрасных пехотных и кавалерийских дивизий. Командовал ими в ситуациях, когда требовались самостоятельные решения, Даву – лучший из наполеоновских маршалов. Не обладавший столь яркими да и вообще какими-либо полководческими достоинствами младший брат Наполеона король Вестфалии Жером, возглавлявший не менее многочисленную группировку на юге, получил от императора разнос за то, что засиделся в Гродно вместо того, чтобы активно действовать против Багратиона. Капризный Жером, уже примерявший на себя польскую корону, позволил себе не слушаться старших. За это он вскоре был наказан – брат «отобрал у него игрушки» – отстранил от командования. Но тогда Жером все же сдвинул с места свой кавалерийский авангард и польский корпус Понятовского.