Игорь Лощилов - Несокрушимые

То был своеобразный отдых, расслабление. Враги без страха подъезжали под стены, просили вино, предлагали за него еду, расспрашивали о знакомых, делились новостями. Однажды прислал своего слугу сам гетман Сапега, у него, как сообщил тот, болела голова от дурного вина, просил продать хорошего на опохмелку. Посланца звали Матьяш, он служил у гетмана трубачом. Маленький, чернявый, цыганистого вида, с тонким горлом и сильно выдающимся кадыком, казалось бы, откуда взяться воздуху в этой впалой груди, ан нет, трубил так, что слышали в самых дальних уголках. Слугу из уважения к хозяину впустили в крепость и привели к воеводам.

Матьяш держался свободно, было видно, что общаться с высокими чинами ему не в диковинку. На вопрос, где выучился русскому языку, объяснил, что долгие годы ходил по Северской земле. Сам он происходил из семьи исконных гуртовщиков, которые каждую весну отправлялись туда на промысел. Многие впоследствии осели, сестру его Марику, девушку редкой красоты, знал весь Путивль. Долгорукий, услышав такое, вздрогнул: эту красивую мадьярку он действительно знал и довольно близко, но вздрогнул не потому, что почувствовал нечто вроде стыда, просто не хотел вспоминать про своё воеводство в Путивле. Тогда он одним из первых признал Димитрия и поклялся ему в верности, правда, Самозванец был другим да и в Москве сидел не нынешний царь, а всё лучше не давать пищу для кривотолков. Вон Голохвастов сразу насторожился и глянул в его сторону, никак не может забыть старое.

Князь приказал подать вина, Матьяш глотнул токайского и застыл, из уголка глаза выкатилась слеза.

— Ты чего? — удивился Долгорукий.

— О, благословенная жидкость, всего несколько капель — и моя душа растаяла, подобно вешнему снегу. Уже не верится, что когда-нибудь увижу край, где столько тепла и света. Полгода живём хуже скотов: грязь, сырость, проклятые вши, по тройке на щепоть, холод...

— Мы вас к себе не звали, — хмуро заметил Голохвастов.

— Не звали, — уныло согласился Матьяш, — а незваному гостю, как говорят, и уйти не можется.

Он поник головой, Долгорукому даже стало жалко, всё-таки родственничек.

— Ты пей, пей, — разрешил он, — только шапку надень, чтоб вши не расползлись.

Матьяш жадно припал к кружке, его острый кадык заходил ходуном. Голохвастов с недоумением посмотрел на Долгорукого: с чего это так раздобрел обычно суровый князь? Тот ответил успокоительным жестом и снова наполнил кружку.

— И долго ли будет ещё гетман у нас гостить?

— Давно бы ушёл, да гордость не пускает.

— Вашим теперь несладко приходится, пора бы всем собраться до кучи и к дому, не поговаривают ли о том?

Матьяш помотал головой, он захмелел, губы у него вытянулись и стали менее послушными, речь замедлилась.

— Не-е, гетман в куче не может, он у нас навроде кота: ходит, где хочет, и лезет, на кого хочет... А Марика, сестрёнка, тебя часто вспоминала, это, говорила, настоящий лыцарь...

Долгорукий приосанился, разве не приятно услышать похвалу от такой красавицы? Доброе, бесшабашное время, прошло всего-то пять лет, но кажется — целая вечность. С приходом первого Димитрия, заявившего свои права на московский трон, сонная, размеренная жизнь Путивля будто вспенилась от нового искромётного потока. Все были полны надежд и радужных мечтаний, кипели отвагой и удалью. Тогда он, уже начавший заплывать годами, вдруг ощутил новый вкус к жизни, стал пристальнее вглядываться в окружающий мир и познал то, что доселе оставалось неведомым.

— Я тоже помню твою сестру, — сказал Долгорукий и повернулся к Голохвастову с объяснением: — У неё был удивительный дар пророчества: по первому взгляду узнавать судьбу человека. Увидев Димитрия, молодого, полного силы, она сразу определила, что тот не проживёт трёх лет, и оказалась права. Тако же верно говорила многим другим, меня же уверила, что доживу до старости.

Матьяш вскинул голову и протянул кружку:

— Выпьем за твоё здоровье! В нашем роду умеют предсказывать будущее, и хоть мне до Марики далеко, могу побиться об заклад, что Сапеге тоже более трёх лет не отведено. Он со всеми своими панами скоро сгинет на вашей земле.

Воеводы переглянулись, теперь понятно, зачем на самом деле пожаловал трубач.

— Не лучше ли в таком случае переменить службу, — осторожно сказал Долгорукий, — живые щедрее мертвецов.

Матьяш сидел, свесив голову, и, казалось, не слышал предложения. Голохвастов поморщился, этот пьяница казался ему сомнительным приобретением. К тому же начинал склоняться и князь.