Игорь Лощилов - Несокрушимые

В ином положении оказался второй отряд. Противостоял ему хитрый и ленивый пан Тышкевич, который предпочёл не вступать в бой и отвёл свои войска в сторону, заставив нападающих двигаться по снежной целине. Они быстро выдохлись и остановились.

Лисовский же, введя новые силы, стал постепенно одерживать верх и грозил отбросить троицких в овраг. Никак только не мог уяснить их цель и ожесточение, покуда с дальних застав не сообщили о движении обоза. Пан сразу понял, в чём дело, и бросил своих людей наперехват. Отряд Ходырева был спасён. Бог вообще в этот день держал нашу сторону — поднялся ветер, повалил снег, и так завьюжило, что мудрено затеряться и целому войску. Казаки разлетелись по полю и наткнулись на обоз, когда он уже подходил к крепости. Их разрозненные наскоки удалось отбить сравнительно легко: несколько раненых, четыре пленённых обозника — вот и весь казацкий улов.

Лавра встречала прибывающих колокольным звоном. Несмотря на ночь, площадь быстро заполнялась людьми. Долгорукий придирчиво осматривал обоз, на его лице так и читалось: не густо. Стоящий рядом Иоасаф тихо примолвил:

— Благодати не бывает мало или много, о ней токмо молятся.

Князь хотел что-то ответить, но услышал оклик и бросился к сыну. Они радостно хлопали друг друга, вздымая снежную пыль.

— Ну, как ты, сынок?

— Да ничё, отощал ты чтой-то, батя.

— Как не отощать? Хлеб на молитвах замешиваем, на свечах печём, благодатью мажем — больно святой хлеб получается. Погодь-ка...

Обозный воевода Сухан Останков поклонился Долгорукому:

— Государь благодарит тебя за службу и прислал в подмогу 60 ратников, 20 пудов зелья и харчишек на 60 подводах. Ещё Авраамий 20 людишек присовокупил, собрали, сколь могли, — Повернулся к архимандриту: — А тебе, отче, патриарх Гермоген передаёт своё благословение и грамоту.

Иоасаф взял свиток, развернул и передал Долгорукому:

— Ты позорче, прочти, чтоб все слышали.

Князь подошёл к факелам.

«Патриаршее слово к Троице-Сергиевой обители.

Чада мои любезные! С великой гордостию следим за подвигом вашим и с сердечным ущемлением сострадаем телесным томлениям. Непостижимо есть уму суетному, как превозмогаете вы нашествие супостатов и светите поверженным в темноту смуты, подобно негасимой лампаде. Не может сотвориться сей подвиг без чуда, но чудо — епархия Отца Небесного. Значит, это он опоясал ваши чресла терпением, наполнил сердца мужеством, вложил силу в руци ваши. Молимся всем миром, чтобы Он и впредь споспешествовал рассеянию врагов ваших и преодолению обстояний. Чтобы дал вам щит спасения своего, сохранил на радость нам и на пример потомкам, как надо стоять за землю русскую и веру православную.

Верю, недалёк день, когда очистится земля наша от вражеской скверны, скорбь сменится радостию, сетование ликованием. Тогда каждому воздастся по делам его, а вам уготовано бессмертие души, о чём перед Господом нашим ныне предстательствую...»

Тут громкий голос Долгорукого подозрительно дрогнул, он протянул грамоту архимандриту.

— Подержи, отче, снег глаза исколол.

На площади было тихо-тихо, многие тоже вытирались. Февральская метель секла лица.

Весна 1609 года была ранняя, но первые очистительные грозы прогремели и того раньше. В конце февраля поднялась Вологда, её ополчение подымных людей под командой Никиты Вышеславцева двинулось к Волге, достигло городка Романова и, приведя его в покорность Шуйскому, направилось к Ярославлю. Вышедшие навстречу ляхи были разбиты наголову. Воевода Борятинский решил более не испытывать свою ловкость и сбежал вместе с остатками разбитых ляхов. 8 апреля ярославцы встретили победителей хлебом с солью и целовали крест Василию. Их примеру последовали Молога, Бежецкий Верх, Кашин, Углич.

В начале марта восстали костромичи и первым делом принялись за тех детей боярских, кто предал их в декабрьском сражении под Ярославлем. Всегда отличавшиеся беспокойным нравом, они на этот раз будто осатанели: до 200 человек казнили самой лютой смертью, не щадили ни жён, ни детей, отрезали им руки и ноги, вспарывали беременных, сдирали кожу с живых. И никто не мог укротить безумного буйства! Не стыдясь вылезающей из потаённых глубин скверны, один старался перещеголять другого в звериной злобе. Таковы, верно, самые дурные последствия смуты, когда отвергший законы человек теряет привычные представления о добре и зле. Наконец, утомлённые кровавым пиршеством костромичи поклялись на верность Москве и стали собирать своё ополчение.