Николай Дмитриев - Казна императора

В первый момент Тешевич даже не понял, о чем пишет друг, но по мере того, как поручик второй и третий раз пробегал глазами строчку за строчкой, его все более охватывало беспокойство. Уж очень странным был тон письма, и за короткими, порой шутливыми фразами угадывался какой-то непонятный надрыв.

Дочитав густо исписанный листок, Тешевич, не выпуская письма, положил руки на колени и задумался. Слишком хорошо он знал Сашку Яницкого, чтобы не понять главного – там что-то случилось. И если уж Сашка ни единым словом не коснулся истинной причины, вывод для Тешевича был однозначным – надо ехать. Приняв решение, поручик подошел к столу, не садясь, набросал на листке короткую фразу и вышел из кабинета.

В столовой, прежде чем сесть за стол, где его уже ждал приглашенный к обеду пан Пенжонек, Тешевич протянул ему аккуратно сложенный листик.

– Не откажите в любезности… Пошлите кого-то в город, телеграмму надо отправить.

– Телеграмму? – переспросил Пенжонек и, принимая листок, внимательно посмотрел на Тешевича. – Куда?

– Пану Яницкому. В Варшаву, – ответил Тешевич и, чтобы избежать ненужных расспросов, весело добавил: – Думаю немного развлечься…

– Ну наконец-то, сколько можно сиднем сидеть! – Пенжонек расплылся в улыбке и тут же деловито спросил: – Когда едете?

– Да уж если решил… – Тешевич секунду подумал. – Пожалуй, завтра.

Несмотря на телеграмму, Яницкий встречать Тешевича не пришел, и сколько ни вглядывался поручик в перронную суматоху, Сашки нигде не было. Уяснив это, Тешевич поначалу рассердился, но, выбираясь из вокзальной сутолоки, несколько остыл, и странное невнимание, наложившись на тон письма, заставило поручика всерьез обеспокоиться. Теперь Тешевичу было не до всяких там пустяков и, свистнув первого попавшегося «ваньку» [48], он велел гнать по знакомому адресу.

Еще в дверях, увидав физиономию низко кланявшегося лакея, поручик коротко бросил:

– Пан Яницкий… Где?

– О, не извольте беспокоиться, пан Тешевич, – лакей наклонился так низко, что поручик перестал видеть его лицо. – Пан Яницкий ждет вас.

– Ждет? – поручик подождал, пока лакей выпрямится. – Здесь?

– Так, пан… – слуга провел Тешевича к лестнице. – Прошу наверх.

Тешевич нашел Яницкого в небольшой комнате рядом с гостиной. Шурка полулежал на кушетке, пристроив туго забинтованную ногу на мягкий пуф. Тешевич бросился вперед, обнял брата, и почти минуту они молча сидели, прижавшись друг к другу, прежде чем Тешевич, слегка отстранившись, спросил:

– Саша… Ты как?

– Да что я… Аля! – Яницкий тряхнул Тешевича за плечи. – Я ж тебя живым увидеть не чаял. Нам передали потом, что вы… Там… Все…

– Про это долго рассказывать, Саша, – Тешевич нахмурился. – И тяжело… Ты извини, я потом расскажу. Ты как письмо послать догадался?

– Во, чудак, – рассмеялся Яницкий. – Ты ж моего домоправителя так пугнул, что он первым делом, как меня увидел, все про тебя выложил, а ты удивляешься…

– Ну да, конечно, я как-то забыл… – Тешевич улыбнулся и показал рукой на повязку: – С ногой-то что, Саша? Ты как добирался?

– Я, Аля, из Манчьжурии… Из Харбина… Прямиком шел.

– Через Россию? – изумился Тешевич. – Один?

– Нет, с напарником. Надежный мужик. Прошли легко, да вот в самый последний момент не подфартило. И границу перешли, и речку переплыли, а уже на польской стороне краснопузые пулей достали. Не поверишь, от воды на карачках лез.

– Ну вылез и слава богу, а то б сцапали… – Тешевич осторожно пощупал забинтованную ногу. – Теперь-то как?

– Сейчас ничего, на поправку пошел. А вот там, на кордоне, сгоряча еще часа полтора продержался и враз сомлел… – Шурка сел поудобнее и уже совсем по-домашнему спросил: – Ты как, может, с дороги ванну примешь, или сразу за стол?

– Да какая ванна!.. – рассмеялся Тешевич. – Водки, на радостях!..

Обед прошел в задушевной беседе, за столом они оба, словно сговорившись, сначала вспоминали детство, только позже, когда выпитая водка сняла нервное напряжение, Яницкий, со смешком поведав, как он добирался сюда из Харбина, решился спросить:

– Аля, а у тебя как оно было?..

Тешевич долго молчал, потом тихим, бесцветным голосом заговорил. Рассказ получился чем-то похожим на исповедь – Тешевич не утаил ничего. А когда он упомянул о пугающем его самого безразличии, даже Яницкий, сам прошедший «и крым, и рым», сочувственно вздохнул:

– Да, Аля, досталось тебе…

– Вроде радоваться надо, – Тешевич вздохнул, – а не могу… И сам не пойму, что, зачем…