Николай Дмитриев - Казна императора

Да, этот Че-Юнь (так звали проводника) никак не походил на обычного китайца-рабочего. Особенно поразили Седлецкого его руки с длинными пальцами, горбоносый профиль и какой-то особый отпечаток на лице, явно свидетельствовавший, что этот человек был знаком совсем с другой жизнью.

Седлецкий хмыкнул, стряхнул секундное наваждение, вызванное экзотическим обликом китайца, и начал осматриваться по сторонам. Судя по всему, именно здесь оканчивался десятиверстный масштаб карты, и надо было каким-то образом привязаться к местности, чтобы определить, на какое место указывает план.

Подозвав Сатикова, который после верховой прогулки едва слез с лошади, Седлецкий взял у него карту, сопроводителную записку и углубился в их изучение. Судя по всему, связывающим звеном для обоих масштабов была та самая звериная тропа, по которой они и добирались сюда.

Еще раз внимательно прочитав расшифрованную записку и снова глянув на план, Седлецкий обратил внимание, что там помечен квадратик строения, не упоминавшийся в описании. Теперь, добравшись до места, таиться от кого-либо из спутников было смешно, и Седлецкий, отбросив всякую конспирацию, прямо обратился к китайцу:

– Скажите, Че-Юнь, а никаких домов тут поблизости нет?

– Не, капитана, – глаза китайца сразу превратились в узкие щелочки. – Домов нету, фанза была, там дальше…

Проводник неопределенно махнул рукой в сторону, но Седлецкий, отлично понимая, что поиски так и так с чего-то начинать надо, коротко приказал:

– Веди туда!

Отряд снова углубился в тайгу, и примерно минут через сорок Че-Юнь вывел колонну на другую поляну. Дождавшись, когда Седлецкий подъехал к нему, проводник показал на убогое строение, полускрытое деревьями.

– Вот, капитана, пришли.

Седлецкий присмотрелся внимательнее. Звериная тропа вывела их к явно брошеной охотничьей фанзе. Крыша ее покосилась, и только поднятая на столбы кладовая, устроенная рядом, выглядела целой. Оба эти сооружения привлекли внимание Седлецкого, и сразу заметивший это китаец принялся пояснять:

– Там, капитана, раньше охотники были. Шкурку клали, панты…

Но Седлеций уже не слушал проводника. Возникшая подспудно мысль внезапно приобрела ясность, прямоугольнички плана замаячили перед глазами, Седлецкий поспешно развернул карту и наконец-то все понял. Расстояние между нарисованными квадратиками, обозначившими фанзу и кладовую, давало главное – масштаб.

Оторвав взгляд от карты, Седлецкий совсем другими глазами посмотрел на поляну и приказал:

– Товарищи! Всем искать зарубки!

Поняв, что наконец-то они добрались до места, стрелки спешились и, привязав лошадей, начали тщательно осматривать стволы деревьев, окружавших поляну. Сначала ничего не попадалось, но вот один стрелков, зашедший чуть глубже, весело крикнул:

– Есть!

Теперь, когда стало ясно, где искать, остальные зарубки нашли быстро. Их было всего четыре – крестообразные, нанесенные низко, у самого комля, они были почти незаметны и очень походили на следы топора, оставленные лесорубом.

Как только зарубки были найдены, Седлецкий первым делом сориентировал план. Потом, пользуясь указаниями сопроводительной записки, приказал растянуть между оставленными метками две заранее припасенные веревки, и они, образовав косой крест, пересеклись почти на середине поляны.

Дальше все было ясно. Азартное нетерпение охватило всех, и, забыв про усталость, стрелки, сняв с вьюков лопаты, принялись поспешно рыть в указанном месте. Уже через четверть часа, когда землекопы углубились чуть ли не на метр, первая лопата звякнула о металл. Еще десяток энергичных гребков, и перед взором столпившихся над только что вырытой ямой людей возникла крышка окованного железом ящика.

Чиков не в силах сдержать нетерпения спрыгнул в яму, руками разрыл с одной стороны землю и, ухватившись за вкрученное сбоку кольцо, рванул. Приржавевшие петли взвизгнули, крышка пошла вверх, и, первым заглянув внутрь, Чикин зло выматрился. Ящик был абсолютно пуст, только серые комья земли, просыпавшейся в середину, четко выделялись на желтых, не успевших потемнеть досках…

К своей неожиданной популярности Тешевич остался, в общем-то, равнодушным и менять устоявшийся жизненный ритм вовсе не собирался. Больше того, всегдашняя апатия навалилась на него с новой силой, чему, пожалуй, немало способствовала экстравагантная выходка пани Стефании.

Поручик не только ни к кому не поехал с визитами, а наоборот, сидел в своей усадьбе, как барсук, до тех пор, пока однажды управляющий пан Врона не привез из города письмо. Штемпель был варшавский, и Тешевич целую минуту не решался вскрыть конверт. Наконец он взял нож, сорвал заклейку и радостно вздрогнул. Да письмо было от наконец-то давшего о себе знать Сашки Яницкого!