Софья Макарова - Грозная туча

Грохольский, привыкший ходить за тифозными, взял губку и смочил уксусом виски и шею больного, промочил водой его запекшиеся от сильного жара губы и положил на голову ледяной компресс.

— Уйдемте! — предложил Пулавский. — Мы тут ничем не поможем, а рискуем заразиться тифом.

И он силой увел Этьена из комнаты.

— Вот вам уксус! — сказал он в сенях, подавая Этьену флакон. — Оботрите себе руки и опрыскайте платье. С этим шутить не следует. Помните, вы поедете в одной карете с вашим больным отцом.

Вскоре они все были снова в усадьбе Пулавских. Этьену и его отцу отвели две весьма удобные комнаты. Молодой человек, несмотря на удобство, долго не мог уснуть. Ему было сердечно жаль Ксавье, да к тому же и сыч все жалобно кричал по его окном и еще более расстраивал его нервы своим неприятным криком…

Ночью легонько постучались в его дверь.

— Войдите! — сказал поспешно Этьен, предчувствуя, что Ксавье стало хуже.

— Больной хочет проститься с вами! — сказал Ксаверий Пулавский, приотворив дверь. — Он умирает.

Этьен наскоро оделся и вышел. У крыльца ждали две верховые лошади.

Молодые люди, вскочив на них, направились к фольварку. По дороге они разговорились, и Этьен в нескольких словах рассказал о своем походе в Россию в числе рядовых, так как он видел, что Пулавский никак не может сообразить, отчего больной не признает старого знакомого графом и называет его просто Этьеном Ранже.

Когда они вошли на фольварк, Ксавье лежал неподвижно. Он был бледный как смерть.

— Прости, товарищ! — сказал он, протягивая Этьену руку. — Очень я виноват перед тобой. Завидовал тебе, не мог смириться с твоим превосходством. Если бы ты знал, какое это ужасное чувство — зависть, — то пожалел бы меня. Чувствуешь свое ничтожество, стараешься унизить других, чтобы самому показаться лучше, а в душе-то сознаешь, что те, на которых клевещешь, много выше тебя… И чем больше зла причиняешь другому, тем гаже становишься сам себе, тем больше тебе злобы ко всем и тем сильнее завидуешь… Прости мне, я более не в силах вредить никому… Приедешь в Нанси, не рассказывай нашим о моих поступках. Скажи им: я любил их всех… хотел принести им много денег, чтобы семья наша стала богаче всех, чтобы Роза ходила всех наряднее… Ничего не исполнилось, умираю без гроша, все с меня сняли шедшие со мною товарищи и бросили меня больного в сарае. Неужто это наказание мне!.. Вот ты вернешься домой полковником. Говорят, ты граф и богач!..

— Успокойся, Ксавье! — остановил его Этьен. — Я не останусь в нашем городе и не стану рассказывать ничего дурного о тебе. Я нашел своего отца, он точно граф, и мы уедем в наши поместья.

— И не будешь в нашем городе?

— Я заеду в Нанси, чтобы забрать стариков Ранже. Они заменили мне в детстве родителей.

— Граф, богач! — воскликнул Ксавье с досадой. — И при этом честен и добр, и великодушен! А я-то, я!..

И Ксавье тут зарыдал.

— Полно, друг! — успокаивал его Этьен. — Перед Богом мы все равны. Положим, один из нас лучше другого, но перед Божьей чистотой и правдой мы все нечисты, и всем нам приходится прибегать к Его милости, просить Его помощи, чтобы хоть сколько-нибудь стать лучше и чище… Помолимся вместе! Поверь, мы немногим лучше один другого в сравнении с тем, чем мы должны быть, если бы подражали во всем Спасителю нашему.

И Этьен, став на колени возле кровати умирающего, долго молился.

— Спасибо тебе!.. — сказал Ксавье. — Ты помог мне примириться с небом. Теперь я умру спокойно!..

Он взял Этьена за руку и хотел пожать ее, но вдруг вытянулся, тяжело вздохнул, еще потянулся и замер.

Этьен вскоре почувствовал, что рука несчастного расслабилась.

Ксавье умер.

астал чудесный месяц июль. Семья Краевых снова сидела в садике, но тот был больше похож на цветник, чем на прежний густо разросшийся сад. Все фруктовые деревья, ягодные кусты, липы сгорели во время московского пожара, и сад был снова распланирован самим Краевым, охотно трудившимся на чистом воздухе после своих хлопотных визитов к больным и надзора за рабочими, которые отделывали каменный дом Тучковой, сильно пострадавший от огня. Деревянный флигель, в котором жили Краевы, сгорел дотла, и они поместились в той части каменного дома, которая сохранилась более других.

Бабушка сидела в беседке из акаций, подле нее помещалась Анисья Федоровна Замшина. Самовар был принесен той же неуклюжей Палашкой, и Анюта заботливо разливала чай.