Софья Макарова - Грозная туча

— Да, — вздохнула Пулавская, — это не то что Наполеон, дозволивший грабить и бесчинствовать своим войскам в той стране, которую обещал освободить и которая жертвовала всем для него.

— И ты, тетя, платишь добром за зло! — заметил Ксаверий. — Мало ли несчастных бродячих французов получают у тебя кров, пищу и деньги на дорогу.

И точно, госпожа Пулавская не могла видеть этих несчастных с обмороженными лицами или руками и пальцами ног, чуть прикрытых безобразными лохмотьями, и дозволяла Грохольскому кормить их и давать им отдохнуть в дальнем от ее усадьбы фольварке [6] Фольварком называется в Польше и Литве хутор. .

Пока было холодно, она сама не видала зачастую тех, кому помогала, и детям настрого было запрещено заглядывать на фольварк, где они находились. Но когда настала весна, не было никакой возможности удержать Янека, и он нет-нет да и заворачивал во владения Грохольского и, узнав, что там есть голодные бродяги, выпрашивал для них у панны Чернявской белого хлеба, кофе, сахара и угощал несчастных, давно не видевших подобного лакомства.

Раз Янек вбежал к своей матери, спокойно пересаживавшей цветы в садике, устроенном на заднем дворе дома и обнесенном палисадом.

— Мама, мама! — кричал он. — Мы встретили в лесу двоих французов. Один не может идти, а другой совсем уже без сил и не двигается. Позволь Грохольскому послать лесников, принести больного на фольварк.

Пулавская задумалась. Ее несколько раз предупреждал доктор, что опасно давать приют больным, не зная наверняка, не страдают ли они заразной болезнью.

— Что же ты молчишь, мама? — приставал к ней нетерпеливо Янек, сам видевший страдания несчастного француза.

— Нельзя его переносить на фольварк, — отвечала мать, — пока не осмотрит его доктор.

— Но он умрет в лесу, мама! Подумай только, он еле дотащился до нашего имения, и мы дадим ему умереть под дождем… Если бы ты только видела, как он страдает! Ноги у него все истерзаны камнями и сучьями, рука одна отнята, худой, как скелет… Мама, не дай ему умереть в лесу!

Сострадание взяло верх над благоразумием, и госпожа Пулавская позволила перенести больного на фольварк. Но при этом она запретила Янеку туда заглядывать.

— Если только я узнаю, что ты там был, — сказала она сыну строго, — я не позволю тебе сделать и шагу из дома без гувернера.

К вечеру больному стало хуже. Послали бричку за домашним доктором матери господина Броньского, усадьба которой располагалась неподалеку от Пулавских. Приехавший доктор осмотрел больного и объявил, что у него тиф самого заразительного свойства и приказал немедленно принять все меры, чтобы не пострадали окружавшие больного.

Госпожа Пулавская не могла себе простить, что разрешила перенести больного на фольварк, и со страхом раздумывала о всех ужасных последствиях внесенной в дом заразы, долго не могла заснуть. Вдруг у самого ее дома послышался жалобный крик сыча, он точно завывал и плакал. Еще грустнее стало у Пулавской на сердце, и она долго прислушивалась к крику этой ночной птицы, считавшейся у крестьян зловещей.

Наутро пришли сказать ей, что больной умер, но заболел лесник Мартын, прислуживавший больному.

— Боже! Спаси и помилуй нас! — взмолилась Пулавская, заламывая себе руки. — Никогда не прощу я себе этой неосторожности!..

Доктору удалось спасти от смерти Мартына, но с этого времени тиф стал часто появляться в округе, и уносил он многие жертвы.

Янек тоже чувствовал себя виноватым в болезни, перенесенной Мартыном, и с радости, что тот пошел на поправку, подарил ему четыре злотых. Мартын не хотел остаться неблагодарным за такой щедрый подарок паныча и через день явился к нему с молодым филином, только недавно оперившимся.

Янек был в восторге от полученного подарка, не мог он налюбоваться на свое страшилище и нянчился с филином, как с каким-нибудь сокровищем.

Госпожа Пулавская приказала тому же Мартыну подрезать крылья Бубо, как назвал Янек филина, и устроить ему клетку в палисаднике на дальнем дворе дома, обставить ее елками и прикрыть сверху соломой, чтобы яркий свет не слепил ему глаза и чтобы не тревожили его днем мелкие птицы, нападающие обыкновенно на ночных хищников, зная, что они ничего не видят при ярком солнце.

Бубо быстро освоился со всем его окружающим и стал вскоре до того ручным, что можно было по вечерам отпускать его гулять на свободе. Лишь только, бывало, выпустит Янек его из клетки, он тотчас же отправляется в рожь, целые поля которой начинались сразу же за цветником и тянулись до самой лесной опушки; целыми ночами он охотился во ржи за полевыми мышами и только на рассвете возвращался в свою клетку.