Марина Аэзида - Хасинто. Книга 1

— О, извини, — бросил Хасинто и понесся дальше.

Лишь выбежав из замка, он остановился и перевел дух.

Нужно было понять, где искать мавра. Наверное, рядом с ранеными. Их держали в одном из гарнизонных жилищ, но в каком именно, Хасинто не знал. Не интересовался, ведь навещать там было некого. Диего погиб, рана Фернандо оказалась неопасной, и о нем заботились товарищи, а не лекари.

Ибн Якуба он отыскал на удивление быстро. Правда, не возле раненых, а рядом с мавританским посланником. Они стояли под оливой и о чем-то беседовали на своем, измаильтянском языке. Странно, что им позволили, ведь лекарь-неверный мог выболтать то, что пришлому сарацину знать не следует.

Хасинто приблизился, и врачеватель тут же повернулся к нему.

— Доброго дня, юный идальго. Как ваша рука?

Лучше бы ибн Якуб молчал! Потому что когда спросил, она заболела сильнее.

— Хорошо. Но если у вас еще есть то чудодейственное зелье…

— Увы, пока что вам несколько дней не стоит его пить, — в голосе сарацина прозвучало сожаление. — Конечно, если наш господин дон Иньиго прикажет… Но я бы не советовал. Это снадобье, когда его много, лишает воли и разума, пятнает душу. И кажется мужу, не знающему меры, будто гуляет он по обители богобоязненных… Дар аль-муттакин… По садам Аллаха. Но на самом деле…

— Ладно-ладно, я понял. — Не хватало еще про лжебога слушать! — И я не из-за зелья вас искал.

— Из-за чего же? — Мавр склонил голову набок и закусил нижнюю губу.

— Сеньор Иньиго Рамирес желает вас видеть.

Ибн Якуб перевел взгляд на мавританского посланника и что-то ему сказал. Они обменялись поклонами, затем чужой сарацин ушел, а лекарь обратился к Хасинто:

— Я готов. Господин сказал, чего желает?

— Да. Пергамент, чернила и написать послание.

— Хвала Всевышнему, что сеньор дон Иньиго отправил за мной не из-за внезапной хвори. Душа моя возрадовалась. Передайте же, юный идальго, что я сейчас явлюсь. Только возьму, что нужно.

Ну да, рад ибн Якуб, что с господином все хорошо! Как бы не так! Хасинто ни за что не поверит, что неверный желает сеньору добра.

Интересно, когда и где сарацин выучился так гладко и красиво изъясняться на кастильском? Иным рыцарям на зависть. Наверное, он давно живет среди христиан. И все равно не принял Бога истинного, остался язычником. Тем меньше к нему доверия.

— Нашли? — спросил де Лара, стоило Хасинто переступить порог.

— Да. Он сказал, что сейчас придет.

— Замечательно.

Сеньор поднялся со скамьи, отошел к узкому окну и оперся руками о стену. В покоях сразу потемнело, лишь поверх головы дона Иньиго просачивался серый тревожный свет. В глубине комнаты он растворялся, поглощенный багряными отблесками раскаленных на жаровне углей.

Де Лара молчал, Хасинто тем более. Только и слышалось, как трещат угли, жужжит под потолком муха, копошится у стены мышь или крыса. Безмолвное ожидание давило на плечи, и казалось, будто сам воздух потяжелел, и тени сгустились.

Быстрей бы за дверью раздались шаги! Быстрей бы пришел мавр! Тогда сеньор скажет, что делать Хасинто: оставаться или уйти. Может, ему уже пора уходить, но ведь нельзя сделать это без позволения.

Он смущенно кашлянул и все-таки спросил:

— Дон Иньиго, мне следует уйти? Или у вас еще будут для меня поручения?

— Ты мне не мешаешь, — ответил де Лара, не оборачиваясь. — А поручения… Пока не знаю. Если хочешь, можешь идти. Понадобишься — я за тобой отправлю.

О нет! Он не хотел уходить. Конечно, стоять посреди комнаты и ждать неуютно, неловко. Зато он больше узнает о поисках сеньора и, возможно, все-таки сумеет как-то помочь. Пусть дон Иньиго не верит, что Хасинто на это способен — а он все равно попробует. И никому не скажет о том, что здесь услышал. Де Лара может ему доверять. Похоже, он уже доверял, иначе прогнал бы.

Мысль оказалась такой неожиданной и лестной, что Хасинто не удержался от улыбки.

Наконец послышались долгожданные шаги и стук в дверь.

— Входи! — обернувшись, крикнул де Лара.

Он отошел от окна, в покои ворвался свет. Через мгновение отворилась дверь: явился лекарь.

— Господин, я принес то, что вы велели, и запишу то, что скажете.

— Тогда приступим. Чинто, а вы не стойте. Присядьте куда-нибудь.

Хасинто послушался и примостился на шкурах, где давеча спал. Ибн Якуб же приблизился к окну и — как странно! — уселся прямо на пол. Достал тонкую квадратную доску, до сих пор зажатую под мышкой, и положил себе на колени. Сверху расстелил пергамент, а чернила поставил рядом с собой. Обмакнув в них перо, поднял глаза на дона Иньиго и сказал: