Гэри Дженнингс - Тропой Предков

Вскоре моя шляпа и накидка промокли насквозь. Моя одежда вполне годилась для жаркого побережья, но здесь я дрожал и ёжился под холодным дождём, обрушившимся на меня, как дурное предзнаменование.

Маисовые поля и крытые соломой амбары искушали меня до крайности. Есть хотелось неимоверно, в животе урчало, надо было на что-то решаться, и, поравнявшись с плантацией агавы, я свернул туда. Искать здесь тайник не имело смысла: поле было невелико, и, скорее всего, земледелец обрабатывал его для собственных нужд.

Сердцевина растения, к которому я устремился, оказалась уже вырезанной, рядом были сложены полые обрезки стеблей. Я отломил кусочек, чтобы пососать, и, хотя соку осталось там совсем немного, в конце концов мне это удалось. Запах и вкус неперебродившего сока были отвратительны, но всё хоть какое-то спасение от голода.

Дождь, подлинная кара богов, усилился, не оставив мне другой возможности, кроме как свернуть с тропы и искать убежища под широколиственными растениями.

Укрывшись под ними, как под зонтом, я свернулся в клубочек и задумался о том, как мало, по существу, знаю о жизни своих индейских предков, тех, кто был связан с этой землёй с незапамятных времён. Я чувствовал себя чужаком, на которого удалившиеся в джунгли и горы индейские боги взирали с презрением.

Сны меня в ту ночь посещали мрачные — какие-то бесформенные тени, вызывавшие страх, пока я спал, и оставившие дурные предчувствия по пробуждении.

Времени было около полуночи, стояла тьма. Дождь прекратился. Потеплело, и чернота ночи была наполнена туманом. Лёжа в молчании, я пытался отгонять прочь остатки ночного кошмара, но тут в соседних кустах что-то зашевелилось, и страх охватил меня с ещё большей силой.

Я замер, затаил дыхание и напряг слух. Звук донёсся снова. В ближних кустах определённо что-то двигалось, а поскольку это накладывалось на последствия страшного сна, неудивительно, что мысли мои обратились к силам зла и прежде всего к Ночному Дровосеку, свирепому лесному духу ацтеков, нападавшему на одиноких путников, имевших глупость отправиться в дорогу после захода солнца. То было безголовое чудовище с раной-пастью посреди груди, которая открывалась и закрывалась с таким стуком, какой издаёт рубящий дерево топор. Беспечных людей, шедших на звук, Ночной Дровосек хватал, отрубал им головы и поглощал своей разверстой грудью.

Вообще-то Ночным Дровосеком мамаши обычно пугали непослушных детишек. Мне тоже в детстве грозили, что, если я буду плохо себя вести, за мной явится Ночной Дровосек. Правда, делали это невежественные люди с улицы, приходивший к нам в Дом бедных: сам отец Антонио подобных суеверий не одобрял.

Впрочем, топор в кустах определённо не стучал, однако, когда я прислушался как следует, легче мне не стало. Походило на то, что в зарослях движется ягуар, этот тигр Нового Света. А это было даже хуже, чем Ночной Дровосек, ибо голодный ягуар не завлекает жертву, а ищет её сам, да и вдобавок передвигается так быстро, что от него не убежишь.

Я лежал, застыв от страха, пока пугающий звук не стих в отдалении, хотя даже последовавшая за этим тишина казалась мне таинственной и грозной. Мне доводилось слышать истории о существах, способных переломать все кости в твоём теле, и смертоносных пауках величиной с человеческую голову. Причём и те и другие подкрадывались к жертве бесшумно.

Я убеждал себя, что по ночам в зарослях всегда слышатся странные шумы, а если ночные птицы или сверчки сейчас и молчат, то лишь из-за того, что после дождя вокруг слишком сыро. Может, так оно и было, но страх нашёптывал, что они затаились из опасения обнаружить себя перед кем-то очень опасным, кто вышел на ночную охоту.

Однако страх страхом, а сон снова взял своё. И опять мне снился кошмар, но на сей раз вполне конкретный — будто бы я вместо ноги той шлюхи отпилил голову отцу Антонио.

С первым намёком на рассвет я покинул кусты и вернулся на тропу. Моя одежда оставалась мокрой, и, чтобы согреться, пришлось прибавить шагу. С восходом солнца над влажной растительностью начал подниматься туман, так что я видел перед собой лишь на пару дюжин футов. По мере того как я шёл, дорога поднималась всё выше и вскоре вывела меня из тумана на солнечный свет, под голубое небо.

Я втёр грязь в лицо и руки, чтобы затемнить кожу, но, проходя мимо людей, всё равно всякий раз опускал голову. Ближе к вечеру, ослабевший от голода, я вышел на поляну, где множество разных путников — я насчитал двенадцать групп — устраивались на ночлег. Все они были мелкими торговцами-индейцами, в большинстве своём таскавшими товары на собственных плечах, и лишь у некоторых имелись ослы. Индейцы жили бедно, и мало кто из них мог позволить себе даже осла, не говоря уж о более крупном и стоившем в два раза дороже муле. Как ни хотелось мне есть, приближаться к индейцам было боязно, тем более что бродячие торговцы, в отличие от крестьян, странствуя между поселениями, могли располагать определёнными сведениями, в том числе и на мой счёт. Нет уж, безопаснее будет попробовать стащить на следующем поле пару початков маиса, пусть даже придётся грызть сырые зёрна.