Гэри Дженнингс - Тропой Предков

Елена и Луис почти не разговаривали. Парень с явным презрением относился к книгам, даже религиозным, поскольку, видимо, считал, что его невеста увлекается именно ими. Впрочем, сейчас, судя по его саркастическим замечаниям, Елена достала и читала маленький томик стихов. Луиса же в этой жизни интересовали исключительно лошади, охота и поединки, иными словами, hombria. То, что единственно достойно мужчины.

— Книги не учат нас ничему из того, что нам действительно стоит знать, — снисходительно заявил Луис. — Их кропают чернильные душонки, владеющие только пером, да у этих самых писателей душа в пятки уходит при виде горячего скакуна или настоящего рыцаря с мечом.

— Твой отец тоже прекрасно владеет пером, — заметила Елена.

— Да, есть у него такая скверная привычка. Вот почему образцом для меня служит не он, а дон Рамон и твой дядя.

— Не умаляй достоинства своего отца, — мягко укорила Луиса мать. — Родителей надобно уважать.

— Я буду уважать его, когда он поменяет заострённое гусиное перо на хорошо отточенную шпагу.

В полдень карета остановилась у гостиницы, и из разговоров я понял, что это последняя остановка. Отдохнув, женщины пересядут в паланкины, а Луис поедет дальше верхом.

После того как все вышли, я выскользнул из-под сиденья, выглянул в окошко и, увидев, что Елена со своими спутниками стоит в тени возле гостиницы, покинул карету через дверь с противоположной стороны и помчался к кустам, находившимся в ста шагах оттуда. Бежал я, не оглядываясь, но, добежав, обернулся и увидел Елену. Остальные уже зашли в патио, она же немного задержалась.

Я поднял руку, чтобы помахать девушке, и тут Луис вышел обратно и заметил меня.

Больше не озираясь, я нырнул в кусты и помчался прочь что было мочи.

С дороги, ведущей на Ялапу, мне следовало поскорее убраться, ведь с прибытием казначейского флота и нового архиепископа она, несомненно, стала самой оживлённой дорогой Новой Испании. Правда, если перефразировать известную в Европе пословицу о Риме, у нас все дороги, а не только эта в конечном счёте вели в великий город Мехико, лежавший в самом сердце долины Мешико. Я слышал много рассказов о чудесах этого островного города, который ацтеки называли Теночтитланом, но сунуться туда не решался. Хотя Мехико был во много раз больше Веракруса и, казалось бы, шансы затеряться там были выше, но в столице, где находились двор вице-короля и различные правительственные учреждения, имели дома, а то и настоящие дворцы все значительные персоны Новой Испании. А это существенно повышало вероятность встречи со злобной доньей и её подручным.

Если этот Луис, мальчишка с чёрным сердцем, заподозрил во мне пресловутого lépero — убийцу или если Елена по глупости в момент откровенности сболтнула жениху о том, что я прятался в карете, за мной уже, возможно, снарядили погоню. Однако сейчас я мог лишь укорить шаг, поспешая дальше: свернуть с дороги, пока я не доберусь до одной из отходивших от неё троп, которые, петляя у подножий холмов, вели к окрестным поселениям, было нельзя. Соваться прямо в лес, совершенно не зная местности, не имело смысла, я бы там просто заблудился.

Разумеется, в тот момент над всеми моими чувствами преобладал страх — страх перед возможной поимкой, пытками и смертью. Но даже тогда, будучи перепуганным пятнадцатилетним мальчишкой, я переживал из-за того, что если сейчас умру, то зло останется безнаказанным. Я понимал, что жизнь сурова. Что для бедных, индейцев и полукровок справедливости просто не существует. Несправедливость — это неотъемлемая часть жизни, причём всякое злодеяние порождает новые: это как круги, расходящиеся по воде от брошенного камня. Но стоявшая перед моими глазами картина — Рамон, вонзающий кинжал в живот бедного клирика и поворачивающий клинок в ране, — даже сейчас, по прошествии стольких лет, приводит меня в ярость. А ведь тогда это воспоминание было совсем свежим. Моему юношескому сознанию представлялось, что если я погибну, не отомстив за своего учителя, то не обрету покоя даже в могиле.

Но обратиться за помощью мне было не к кому. Алькальд ни за что не поверит метису, выдвигающему обвинение против испанца, и, даже если кто-нибудь и проявит ко мне сочувствие, на правосудие всё равно рассчитывать нечего. Ибо суд в Новой Испании вершит не Фемида, греческая богиня правосудия, которая, если помните, предварительно тщательно взвешивала всё на своих весах. В колониях правосудием заправляла mordida, её величество взятка. Алькальды, судьи, альгвасилы и тюремщики — все покупали свои должности у короля и обязаны были собирать взятки, именуемые mordida, «кусочки», чтобы вернуть затраты и извлечь выгоду из занимаемого положения. Я же не мог предложить судьям не только кусочек, но даже крошку.