Гэри Дженнингс - Тропой Предков

— Ты определённо не в своём уме. Конечно, то, что ты слышал эти истории, уже само по себе удивительно, но ведь не может же быть, чтобы lépero был грамотен, как клирик или учёный.

Зная, что благородные дамы склонны к состраданию так же, как и падки на лесть, я процитировал монолог Педро, уличного паренька из пьесы Сервантеса «Педро, или Ловкий плут»:

Подкидышей именовали «детьми камней», потому что чаще всего их оставляли на каменных плитах церквей. Там их потом и находили; некоторых брали на воспитание в приёмные семьи, а остальных отдавали в церковные приюты.

Едва я умолк, девушка продолжила декламировать Сервантеса:

К моему несчастью, она знала не только стихи, но и воровской нрав lépero.

— Как ты оказался в этой карете? — поинтересовалась незнакомка.

— Я скрываюсь.

— Какое же преступление ты совершил?

— Убийство.

Девушка снова ахнула. Её рука потянулась к двери.

— Но я невиновен.

— Lépero не может быть невиновен.

— Верно, сеньорита, я и впрямь повинен во многих кражах — еды и одеял, — и мои методы выпрашивать подаяние, мягко говоря, небезгрешны, но я никогда никого не убивал.

— Тогда почему тебя обвиняют в убийстве?

— Видишь ли, обоих этих людей убил испанец, а что значит моё слово против слова испанца?

— Ты можешь обратиться к властям...

— Ты и впрямь думаешь, что это возможно?

Даже несмотря на юность и наивность, она не питала иллюзий на этот счёт.

— Они говорят, что я убил отца Антонио...

— Святая Мария! Священника! — Девушка перекрестилась.

— Мало того, этот человек любил меня, как родной отец. Он воспитал меня, когда родители бросили меня на произвол судьбы, и научил читать, писать и думать. Клянусь, я бы никогда не причинил отцу Антонио зла: я любил его.

Тут вновь послышались шаги и голоса, и слова замерли у меня на устах.

— Словом, моя жизнь в твоих руках.

Я убрал голову обратно за покрывало.

Сундуки взгромоздили на крышу кареты, и она закачалась, когда в неё стали садиться и другие пассажиры, как я понял по обуви и голосам — две женщины и парнишка. Судя по его башмакам, брючинам и звуку голоса, я решил, что ему лет двенадцать или тринадцать, а затем сообразил, что это тот самый паренёк, который хотел ударить меня. Одна женщина была средних лет, а вторая — пожилая.

К девушке, с которой я разговаривал, обратились по имени: её звали Елена. Голос пожилой женщины звучал властно, как у настоящей благородной госпожи. Юноша хотел было засунуть свёрток под то сиденье, где я прятался, но девушка остановила его:

— Нет, Луис, я уже заполнила это место. Положи свёрток под другое сиденье.

Слава богу, парнишка её послушался.

Луис сел рядом с Еленой, а обе женщины заняли скамью, под которой я прятался. Как только путники расположились, карета двинулась в путь по улицам, мощённым камнем. Под громыхание колёс старуха завела с Еленой разговор о каких-то замечаниях, сделанных девушкой ранее и, видно, разозливших старуху.

Вскоре я понял, что Елена не состоит в родстве с другими пассажирами. Женщины были матерью Луиса и его бабушкой. Как звали последнюю, я так и не разобрал.

Как было принято среди благородных испанских фамилий, брак между Еленой и Луисом, несмотря на их юный возраст, был уже делом решённым. Видимо, всей родне и обществу казалось, что эти двое как нельзя лучше подходят друг другу, хотя лично я думал иначе. А старуху, хоть она и считала Елену хорошей партией для внука, явно раздражали некоторые взгляды и высказывания девушки.

— Сегодня за ужином нам с доньей Хуанитой стало за тебя неловко, — промолвила старая матрона. — Ну как тебе пришло в голову заявить, что, сделавшись взрослой, ты переоденешься в мужское платье, поступишь в университет и получишь учёную степень?

Ну ничего себе! Вот так заявление! Принимать женщин в университет запрещалось, да и вообще считалось, что образование им ни к чему. Даже девушки из хороших семей частенько оставались неграмотными.