Томас Стриблинг - Мегафон

— Послушайте, — заговорил он внушительным тоном, — выставьте семью Эстовиа на улицу… вы обязаны отстаивать интересы домовладельцев… а если нет… подумайте, что случится с вашей лавкой в переулке Деггерс.

Старик обратился к человеку, сидевшему на соседнем крылечке:

— Вы видели, что сделали эти негодяи? — крикнул он в бешенстве.

— Конечно, видел, — подтвердил тот.

— Как ваша фамилия?

— Позвольте… это зачем? — сразу занял оборонительную позицию сосед.

— Вы видели, что он умышленно выбил мои стекла; я хочу, чтобы вы были свидетелем.

Будущий свидетель немедленно пошел на попятный:

— Нет, нет… я не хочу впутываться в это дело… таскаться по судам.

— Но, чорт вас возьми, неужели вам нет дела, что какие-то хулиганы громят имущество вашего соседа?!

Человек на крыльце поднялся, покачал головой и взялся за ручку двери:

— Я, в сущности, ничего не видел… даже и внимания не обратил на то, чем вы там заняты.

Старый Гот повернулся к другому соседу, но не успел он подойти к нему, как тот уже скрылся в доме.

Пока его жертва безуспешно пыталась подыскать свидетелей, беловолосый юноша, нисколько не смущаясь, собрался уходить.

— Послушайтесь меня, — предостерегающе сказал он на прощание, — если до послезавтра вы не выставите семью Эстовиа из вашей лачуги в переулке Деггерс, мы навестим вас еще разок. И тогда мы уж не станем звонить, а заявимся прямо к вам в дом.

Он кивнул своему спутнику, и они двинулись к перекрестку, где их поджидало такси.

Мистер Гот остался стоять на улице, красный от гнева и возмущения. Он погрозил кулаком мирным, старинным домам, в которых укрылись его безыменные возможные свидетели:

— Будь они прокляты! Смотрят, как у человека бьют стекла, а в суд сходить, чтобы помочь соседу, им трудно! Эгоисты несчастные!

Тут он заметил женщину и мужчину, обернувшихся в его сторону, и прервал свои бесполезные сетования: неприлично было поднимать шум на тихой и мирной Пятидесятой улице. Неприлично было привлекать к себе внимание, а также обращать слишком много внимания на других или заговаривать с незнакомыми. И старый мистер Гот перестал браниться и направился обратно к дому № 16.

Дорогой он заметил, что все еще сжимает в кулаке газету.

Машинально он развернул ее старческими трясущимися руками. Газета была единственной связью между ним и жизнью. Это был бульварный листок. Старый мистер Гот читал свою газету, потому что в его сонном существовании она давала известную духовную встряску. На этот раз заголовок через три столбца гласил:

«РЭКЕТИРЫ РАЗГРОМИЛИ ЛАВКУ СИРОПЩИКОВ В ПЕРЕУЛКЕ ДЕГГЕРС. Миссис Антония Эстовиа Бросает Вызов Шайке Канарелли. Жалоба Судье Пфейферману. Сопротивление Вызвано Предвыборными Обещаниями Кандидата В Конгресс. Но мистер Каридиус, Обеспечив Себе Место В Конгрессе, Оставляет Старуху-Сиропщицу На Произвол Судьбы В Судейской Камере. Реформы, Возвещенные „Независимыми Избирателями“, отцвели, Не Успев Расцвесть…»

До сих пор старик Гот читал в своей газетке о преступлениях и вымогательствах шайки Канарелли точно так же, как зрители в кино смотрят увлекательную картину. Канарелли и его подручные стали для него знакомыми персонажами, тогда как сменяющиеся жертвы шантажистов оставались пустыми, ничего не значащими именами, марионетками, введенными для того, чтобы рэкетиры могли упражнять на них свою ловкость и мужество.

Что рука, направлявшая эти преступления, высунется из газеты и оплетет сетью его самого, казалось ему таким же неправдоподобным, как если бы с экрана кино в зрительный зал спустился призрак и положил руку ему на плечо. Но немыслимое и невозможное случилось. И вот он стоит теперь на своем крыльце, и гнев его постепенно сменяется страхом.

Старик глянул вниз, на мостовую, где валялись осколки стекла. Сверху на него смотрело окривевшее окно. Трясясь от страха, старик думал: «А полиция… чего смотрит полиция?» Но тут же он вспомнил, что вся полиция подкуплена. Неудивительно, что постовой так быстро ретировался… Теперь мистеру Готу было понятно, почему рэкетиры хотят убрать миссис Эстовиа из переулка Деггерс… до вторичного заседания суда.

Старик провел языком по пересохшим губам:

— Да… я… я не могу допустить, чтобы шайка Канарелли разнесла мою лавку… пожалуй, лучше будет, если я…

Он вошел к себе в дом и еще раз внимательно перечел всю заметку, от заголовка до последней фразы.