Томас Стриблинг - Мегафон

Старуха Эстовиа с Паулой поплелись к своей разгромленной лавчонке в переулке Деггерс. Пробираясь в уличной толпе, они пугливо озирались по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь из шайки Канарелли следует за ними по пятам, либо подкарауливает их из какого-нибудь подвала.

Все было тихо, но это не успокаивало их, а напротив, еще усиливало в них страх и тревогу.

Но только такие наивные и простодушные женщины могли воображать, будто рэкетиры сразу же открыто нападут на них снова, и ждать опасности оттуда, откуда они ее ждали. Пока они шли по переулку, в страхе оглядываясь на каждую дверь, с ними дважды поровнялась роскошная гоночная машина, задержанная светофором. Женщины не заметили этой машины, а двое мужчин в машине не обратили никакого внимания на двух женщин, бредших по тротуару. А между тем каждая из этих пар была занята мыслями и разговорами о другой.

За несколько минут до того пассажиры велели шоферу затормозить, чтобы купить свежий выпуск газеты. Мальчишка-газетчик надрывался на углу:

— Джо Канарелли, Называемый Королем Рэкета, Предстал Перед Судьей Пфейферманом. Обвиняется в Шантаже, Запугивании и Причинении Материального Ущерба. Виновным Себя Не Признает. Суд Отложен На Две Недели.

И со всех сторон неслись такие же выкрики, преследуя пассажиров гоночной машины.

Маленький чернявый человечек развернул купленные газеты и увидел свое имя, жирно набранное на первой полосе. Он покачал головой, взглянул в зеркало, вделанное в стенку машины, потом отрывисто бросил спутнику:

— Что говорит Мирберг?

Белобрысый юнец встрепенулся.

— Реклама.

— Вот как? Чистка, значит?

— Он говорит — тогда он не думал, что кто-нибудь затеет чистку.

— Тогда? Когда это «тогда»?

— До суда… До всего этого. — Он указал на газеты.

Чернявый хлопнул рукой по странице с его именем.

— Какого же чорта… каждый паршивый листок в городе…

— Мирберг считает, что это ничего не значит, — поторопился ответить швед. — Мертвый сезон… никаких происшествий… надо же сыграть на чем-нибудь.

— Чорт дери, если это будет продолжаться, они подвинтят Пфейфермана… ему придется действовать.

— При разборе дела?

— Ну да… если только свидетели явятся во второй раз.

— Если они явятся? — с тревогой повторил Белобрысый.

— Да, конечно… если.

— Но… но послушайте, — залепетал адъютант, — если… э-э… мы… то есть мы в тот раз проучили этих Эстовиа, а они вовсе и не ябедничали… не были виноваты ни в чем, кроме…

Взгляд маленького человека заставил шведа замолчать.

— Вот что, запомни: мы считаемся с тем, что человек представляет собой сегодня, а не чем он был две недели, или даже два дня назад.

Говоря это, он снова мельком глянул на себя в зеркало, потом стал смотреть в окно, на улицу, по которой они проезжали. И сразу он почувствовал себя больше, значительнее. Он был хозяином этой улицы. Каждая лавчонка платила ему ежемесячную мзду за право существовать. И именно потому, что — как он только что сказал Белобрысому — он относился к людям и к вещам так, как будто у них не было прошлого, считался только с их настоящим. Он следовал реалистической традиции своих великих соотечественников, Наполеона, Парето, или того арктического исследователя, который раздевал больных участников своей экспедиции к Северному полюсу, чтобы самому согреться в их одежде.

Машина остановилась перед «Импириал-Билдинг», высоким, внушительным зданием, вытянувшимся на два квартала с запада на восток, и на три — с севера на юг. Рэкетир и его помощник вышли и, отпустив машину, поднялись по ступеням главного входа. Пять или шесть тысяч обитателей этого огромного здания жили здесь, ничего не зная друг о друге. Под его крышей происходили кутежи, разводы, грабежи, самоубийства, а соседи узнавали обо всем этом разве что случайно, из утренних газет.

Пройдя сводчатый, в готическом стиле, вестибюль, Джо Канарелли и Белобрысый Ланг спустились на лифте в подвал и прошли длинными подземными коридорами к другому лифту. Затем они поднялись очень высоко до залитой солнцем площадки с цветами в горшках и плетеными креслами, на которую выходило легкое строение в стиле итальянской виллы. Для большей защиты от любопытных взглядов площадка и домик были со всех сторон обнесены высокой стеной. Канарелли открыл дверь и вошел в просторную комнату. Скульптура, изображающая фавна, дагестанские ковры, арфа, вделанный в стену книжный шкаф, полный детективных романов, составляли убранство этой комнаты.