Том Холт - Козлопеснь

И именно этим афиняне и занялись. Тест, придуманный, чтобы отличить заговорщика от любого другого гражданина, был замечательно прост. Афиняне знали, что любой заговорщик, будучи спрошен, станет отрицать, что он вообще что-то знает о заговоре. Поэтому любой, кто отвечал «Вообще ничего» на вопрос обвинителя, что он знает о заговоре, немедленно отправлялся в тюрьму пить болиголов. Если же, однако, обвиняемому хватало ума заявить: вышло так, что я знаю, кто вовлечен в заговор — это Лисикл и Фаонид и все прочие из Гимназия — то истреблялся и Гимназий, и доносчик — из тех соображений, что если он знал о заговоре и никому не сказал, то он и сам заговорщик.

Самое же удивительное заключалось в том, что никто из казненных не имел никакого отношения к разбитым статуям. Вы, может быть думаете, что в условиях совершенно случайного распределения хотя бы один из погромщиков должен был, так сказать, вытащить короткую соломинку. Ничуть не бывало — все они, казалось, обладали иммунитетом, и я начал ощущать, что нахожусь в относительной безопасности. Я сказал — в относительной; на деле это означало, что если я садился перед миской овсянки, то был более или менее уверен, что успею ее доесть, прежде чем умру. Больше всего я боялся, что один из настоящих погромщиков, попав под раздачу, потеряет выдержку и даст такие убедительные показания, что даже мои идиоты-сограждане ему поверят. Разумеется, среди свидетелей преступления упомянут и меня — и не успею я и оглянуться, как у меня начнут неметь пальцы ног.

Когда гулянка была в самом разгаре и присяжные работали посменно, чтобы успеть разобрать навалившиеся дела, нас навестил господин по имени Демий. Это Демий был одним из виртуозов искусства, нынче почти вымершего, несмотря на спорадические попытки его оживить — он был профессиональный доносчик. Он неплохо зарабатывал — основным его профилем была контрабанда, жил он с процента от конфиската и обладал почти сверхъестественной способностью с одного взгляда отличить контрабандный товар от законного. Рассказывали, что в юности он ходил в учениках у самого Никарха — наверное, величайшего доносчика всех времен и народов, и это объясняет, откуда у него такие замечательные таланты. Когда дело со статуями получило ход, Демий включился в работу с энтузиазмом, по которому легко отличить профессионала от любителя. Его, однако, немного удручал недостаток качественного сырья. Точно так же, как хорошая керамика нуждается в глазури, качественному обвинению требуются свидетели, а поскольку уровень смертности среди свидетелей был почти так же высок, как среди обвиняемых, большинство профессионалов отправились на покой или в могилу — а наплыва талантливых дебютантов почему-то не наблюдалось. В обычное время афиняне обожали выступать в роли свидетелей, особенно в делах о государственной измене. Эти дела давали каждому возможность поучаствовать в низвержении видных фигур, чтобы было чем гордиться и что рассказать внукам; а уж шанс выступить на публике — это соблазн, перед которым ни один афинян, не страдающий волчьей пастью, устоять не способен. Однако же из-за того, что столь многих свидетелей выдвинули, так сказать, из актеров второго плана на ведущие роли, становилось все труднее найти людей, вызывающих хоть какое-то доверие — даже при оплате авансом. Посему Демий явился ко мне.

Когда вам наносит визит столь заметное лицо, вы не маринуете его на ступенях, особенно если на улицах есть люди, которые могут заметить его у ваших дверей. Не можете вы и отказаться выслушать его; отказавшись, вы рискуете узнать о себе множество самых неожиданных фактов — немного попозже.

— Эвполид, — сказал Демий, опуская на стол кубок и вытягивая ноги к огню, — кажется, ты знаешь Аристофана, сына Филиппа.

— Да, — сказал я.

— Ты ведь был с ним на Сицилии?

— Да.

— И я так слышал, — Демий удовлетворенно кивнул.

Он был небольшого роста; почему-то все великие доносчики — коротышки, Никарх, к примеру, был совсем мелкий. У Демия были широкие, покатые плечи, совершенно круглая голова, покрытая коротким волосом, и полностью отсутствовала шея. На указательном пальце левой руки он носил перстень с печаткой в виде льва, а туника его была испятнана вином. Мне он был безразличен, но сознаюсь — некоторые люди почему-то вызывают у меня иррациональную неприязнь.

— Так вот, — сказал Демий, — пока вы были на Сицилии, не говорил ли Аристофан чего-нибудь по поводу осквернения священных статуй?