Том Холт - Козлопеснь

— Да, в этом есть зерно, — сказал я.

— Ты полагаешь?

— Без сомнения.

— Это утешительно, — сказал Демий, поднимаясь. — Что ж — не буду отнимать у тебя время. Если вспомнишь что-нибудь...

— ... то обязательно расскажу тебе.

— Ты знаешь, где я живу?

— Да, разумеется.

— Ну, — сказал он, — тогда доброй ночи.

— Доброй ночи.

Сейчас, насколько мне известно, философы не столь популярны, как раньше, но некогда Афины буквально кишели этими самозваными учителями, вроде знаменитого Сократа и Горгия-Сицилийца, читавшими короткие лекции; стоило это удовольствие три обола для слушателей и драхму для тех, кто желал подискутировать — или что-то около того. Они представляли нравственную дилемму, слушатели рассказывали, как бы они действовали в указанных обстоятельствах, а затем лектор доказывал как дважды два, что все присутствующие — мерзавцы хуже Гекаты, и зрители расходились по домам просветленные. Однажды я посетил одно из таких увеселительных мероприятий — думаю, поспорил с кем-то, что не засну — и тема его была такая: нравственно ли казнить скверного человека за преступление, которого он не совершал, чтобы избавить от смерти хорошего человека, который на самом деле и совершил это преступление. Не помню уже, к какому заключению пришел Сократ или кто там тогда читал — странная особенность этих лекций заключалась в том, что никто никогда не запоминал ни лектора, ни его выводов — но у меня осталось ощущение, что попав в такую ситуацию, можно избрать любой способ действий, ибо все они без исключения оказывались фундаментально неправыми.

Закрыв и заперев дверь, я задумался о той лекции и рассудил, что три обола у меня вытянули обманом, ибо вот он я, именно в такой ситуации — и понятия не имею, что мне делать. Была, однако, одна деталь, отличающая текущую ситуацию от той, гипотетической — Аристофан был подлецом и притом виновным, а я — добрым малым без греха на душе. Тем не менее, параллель была достаточно близкой, чтобы ощутить соблазн отправиться к Сократу и потребовать возмещения ущерба.

— Кто это был? — спросил Федра, выглядывая из внутренней комнаты. — Один из твоих собутыльников из Театра? Надеюсь, он не наблевал тут.

— Наблевал — это если выражаться очень мягко, — сказал я. — Любовь моя, у нас большие проблемы.

— Это в каком смысле — у нас?

— Это в том смысле, что после того как меня казнят, ты останешься без гроша, ибо всю мою собственность конфискуют, чтобы вознаградить доносчика.

— О боги, — сказала она, — что ты натворил?

— Я ничего не натворил, — ответил я. — И это самое скверное.

Федра села рядом со мной.

— А что ты предположительно натворил?

— Разбил статуи.

— Это чепуха, — сказала она с облегчением. — Я могу поручиться за тебя. Ты был в постели со мной.

Я покачал головой.

— Не думаю, что этого достаточно, чтобы убедить присяжных, — сказал я. — Вот если бы я доказал, что был в постели с обвинителем, с председателем суда и со всеми членами Совета, это было бы уже что-то. С тобой ? Без шансов.

— Но это же правда, — сказала Федра. — Неужели можно поверить, что я иду на лжесвидетельство только ради того, чтобы защитить тебя?

— Тебя ждет величайшее откровение, — сказал я. — Нет, если только один способ спастись, совершенно невозможный.

— Что же это, ради богов?

— Не спрашивай.

— Не будь идиотом, — сказала Федра. — Объясни, что происходит.

— Ладно, — сказал я. — Это был Демий, доносчик. Знаешь его?

— Я слышала о нем, — сказала она. — Он стоял за тем громким делом, когда судили людей, которые контрабандой возили духи из Коринфа. Между прочим, они был вовсе не из Коринфа, эти духи. Любая женщина тебе скажет. Это была дешевая бурда, которую делали на побережье и разливали в маленькие бутылочки.

— Поразительно, — сказал я. — В общем, у Демия зуб на нас с Аристофаном за то, что мы прохаживались по нему в пьесах, и оба мы до сих пор живы. Один из нас нужен ему для его следующей постановки.

— И?

— И тогда второй должен стать ключевым свидетелем. Поэтому он и приходил — поставил меня перед выбором.

— У тебя есть выбор?

— Да.

— Мне показалось, ты говорил, что у нас проблемы.

Я нахмурился.

— У нас проблемы. Как я понимаю, ты говоришь по-гречески? Проблемы. Серьезная опасность. Угроза жизни и собственности.

— Не знаю, о чем ты, — сказала Федра. — Ты ненавидишь Аристофана. Мне кажется, ты должен быть вне себя от радости.

— Потому что могу донести на него, ты имеешь в виду?