Том Холт - Козлопеснь

— Нет, — ответил я чистосердечно, — ничего такого не припоминаю.

Демий наклонил голову набок.

— О чем же вы, в таком случае, разговаривали? — спросил он.

— Ну как, — ответил я, — мы обсуждали войну, и что нужно делать, чтобы держаться подальше от неприятеля, его пьесу, всякое такое.

— То есть ты относился к нему вполне дружелюбно?

Я почуял опасность и решил поостеречься.

— Я бы не сказал — дружелюбно, — ответил я после паузы, словно тщательно обдумав ответ. — Но и недружелюбным мое отношение не назовешь. Нам нужно было решать насущные задачи — как добраться до Катаны, например, и прочее в том же роде.

— Но, разумеется, — предположил Демий, — вы двое, пребывая в такой близости, деля ужасную нужду и опасности — разумеется, вы обсуждали и другие вещие?

— Вообще-то нет, не могу сказать, чтобы обсуждали.

— Понимаю, — сказал Демий, упираясь подбородком в кулак. — Видишь ли, я-то тебе верю, но другие могут и не поверить.

— Другие?

— Я говорю гипотетически. Другие. Разумные люди, если угодно. Они могут подумать, что в подобных обстоятельствах Аристофан мог сознаться в чем-то, что угнетало его, терзало его совесть — и сознаться единственному, кто был рядом.

— Они могут так подумать?

— А ты бы не подумал? И тут ты заявляешь: нет, Аристофан ничего мне не говорил. Что ж, они могут решить: эти люди друзья, они вместе прошли через муки, это естественно — и даже похвально — что одни из них покрывает второго. Что они способны сговориться между собой... нет, это не то слово. Не могу вспомнить, крутится на кончике языка...

— Составить заговор?

— Нет, не совсем заговор — но общую идею ты уловил. И тут эти гипотетические разумные люди придут в замешательство — они не смогут понять, кто кого покрывает? И если эти люди в этот гипотетический момент будут выполнять обязанности присяжных, они могут казнить вас обоих, просто на всякий случай. Они могут решить, что покрывать святотатца и предателя ничуть не лучше — с нравственной точки зрения — чем совершить эти преступления самому.

— Значит, так они подумают?

— Как ни печально, да.

— И насколько вероятно, что присяжные столкнуться с подобной дилеммой? — спросил я. — Скажем, в ближайшем будущем?

— Меня не спрашивай, — сказал Демий. — Где ты был накануне отплытия флота?

— Здесь, — сказал я. — Спроси мою жену.

— Она в принципе спит, твоя жена? Или она страдает хронической бессонницей?

— Она славится крепостью своего сна, да. А где ты был накануне отплытия флота?

— На Самосе, — ответил он без запинки, — обедал с афинским наместником и его свитой. Я расследовал контрабанду запрещенных товаров, а они мне помогали.

Я вспомнил тот суд.

— Отменное алиби! Тебе очень повезло, — сказал я.

— Алиби? — он пожал плечами. — Ты ведь знаешь, какое у нас отношение к людям, ставящим общее благо превыше своего? Не боюсь показаться нескромным, но я уверен, что вношу существенный вклад в сохранение нашей демократии.

— Без таких, как ты, — сказал я, — никакой демократии и не было бы.

— Именно. И еще, знаешь ли, я не очень тонкокожий человек, но иной раз люди одними лишь словами могут ранить очень больно.

— Люди?

— Самые обычные люди, как ни странно. Но не только обычные. Всегда найдутся охотники показать пальцем.

— Правда?

— О, да, — сказал он печально. — Например, была одна пьеса — несколько лет назад — которая содержала нападки лично на меня. Предполагалось, видимо, что это комедия. Так или иначе, один мужчина в маске изображал меня, вытворяющего всевозможные антиобщественные поступки, и все страшно хохотали. Это было действительно очень обидно, особенно для моей жены.

Это объясняло его интерес к Аристофану — пьеса была его. Сцена, кстати, была так себе, прямо скажем.

— И это еще не все, — продолжал Демий еще печальнее. — На следующий год поставили пьесу — не помню уж, как она называлась и кто ее написал — в которой хор провозглашал, что я не лучше бычьего цепня, и что если Город окажется в нужде, следует положить меня под пресс, как оливку, чтобы выжать все взятки и кровавые деньги. Кроме того, там были намеки на порядки в моем доме, которые я нашел особенно отвратительными.

Это объясняло интерес ко мне.

— Не знаю, что нашло на этих людей, — сказал я.

— Ну что ж, — сказал Демий, едва сдерживая слезы, — это просто яркий пример. Чтобы задешево добиться смеха и аплодисментов, некоторые готовы швыряться самыми оскорбительными — я бы даже сказал, опасными — обвинениями, совершенно не заботясь о том, что губят репутации и даже жизни. В высшей степени безответственное поведение, если хочешь знать мое мнение. Как же — многим были предъявлены серьезные обвинения только потому, что Театр настроил против них общество. Я считаю, что те, кто повинен в этом, должны ответить за все.