Том Холт - Козлопеснь

— Это неважно, — сказал он. — Что ты делаешь такого, о чем я не знаю? Тридцать метрет вина с акра — должно быть, оно жидкое, как вода.

— Ты же его пьешь, — сказал я обиженно, — сам можешь оценить.

Он извинился и я принял его извинения.

— Как часто ты пашешь? — спросил я.

— Три раза, может быть, четыре, если роса тяжелая, — ответил он. — Если не привлекать сторонних работников, больше мы не потянем.

— Мы пашем пять раз, а то и шесть, — сказал я — это была моя любимая тема. — Это позволяет насытить почву влагой на всю глубину, понимаешь?

— Наверное, у тебя больше работников, чем у меня, — пробормотал он. — И как я уже сказал, я не люблю посторонних.

— Я тоже, — ответил я. — Тебе надо попробовать пятерную вспашку. Пятая вспашка занимает по времени всего десятую часть от первой, а сколько от нее пользы!

— Написал что-нибудь в этом году? — спросил он (переходя, кажется, в оборону).

— Да все времени нет, — ответил я. — Вика, пажитник — чего тут напишешь?

— Пажитник? — он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. — На что он вообще годен?

Я рассказал ему о пажитнике, а заодно и о люпине — и надо отдать ему должное, слушал он со вниманием. Но когда я перешел к своей любимой теме — к бобам, он потерял терпение и сказал, что ему пора идти.

— Ну что ж, — сказал я, —заходи, когда будешь рядом. И надеюсь, что ты решишься на пятерную вспашку в этом году. Расскажешь потом, что получилось.

Он заверил меня, что обязательно последует моему совету, забрал шляпу, Кефизофона (который все это время уничтожал прошлогоднее вино) и направился к выходу.

— Кстати, — окликнул я его. Он обернулся. — Я подумал, тебе будет приятно узнать, что твои вещицы очень популярны на Сицилии.

— Мои что? — спросил он с озадаченным видом.

— Твои пьесы, — сказал я.

- А! — сказал он. — Пьесы!

— Честное слово, — сказал я, и в нескольких словах рассказал ему о деревне, в которой мы дали столь успешное представление. Рассказ не доставил ему никакого удовольствия и он был очевидно рад расстаться со мной. Но через год или около того он прислал мне очаровательный бронзовый кубок с изображением Триптолема, да сообщил, что я был совершенно прав насчет пятерной вспашки и меньшего унавоживания; теперь он собирал двенадцать с половиной медимнов с акра и надеялся взять рубеж в тринадцать медимнов через пару лет. Не думаю, однако, что он хоть сколько-нибудь всерьез воспринимал бобы.

Занимаясь викой, я начал работать над новой комедией. Строго говоря, она сама подкралась ко мне и прыгнула на плечи, когда я отвлекся, поскольку сознательно я не планировал ничего такого, я хотел покоя; но в какой-то момент я поймал себя на мысли о хоре овец — а дальше было уже сложно остановиться. Разумеется, мне нужно было Послание, и с ним была проблема. Город после катастрофы изменился неузнаваемо, и старые темы не выглядели теперь уместными.

Это было трудное время. Не успели новости о сицилийской экспедиции распространиться, наши враги чрезвычайно оживились и заговорили во весь голос о том, что пришла покончить с Афинами раз и навсегда. Наши так называемые союзники — то есть наши подданные — были готовы восстать, а к началу зимы царь Спарты Агис выступил с армией в поход. Он, однако, почему-то не напал на Город; вместо этого он принялся обходить прилежащие области, собирая деньги на флот. Мы тем временем строили собственный флот, и ради него урезали все ненужные траты. К счастью, фестивали сохранили финансирование, и я продолжил писать свою пьесу. Я вернулся в Город и постоянно встречался с Филонидом и его друзьями — они были нужны мне для постановки, когда придет время. Хор овец пришлось заменить хором корабелов, и мои надежды все росли по мере приближения весны.

Я так погрузился в работу, что практически не замечал, что творится в Городе. А тем временем афиняне, разумеется, очень хотели наказать кого-нибудь за сицилийскую катастрофу, но не знали — кого, поскольку Никий с Демосфеном погибли, а Алкивиад был в бегах. Они осудили и казнили таксиарха, которому удалось бежать и добраться до дома — по обвинению в трусости — но этого было мало, чтобы принести утешение, и поиски козла отпущения продолжились. Этого козла было трудно найти, поскольку вина лежала на всех членах Собрания — но тут какой-то гений придумал возложить всю ответственность за поражение на негодяев, расколотивших статуи накануне отплытия флота.

Не смейтесь, так все и было. Решение было принято с таким восторгом, что вскоре народ совершенно вышел из-под контроля. Разразилась эпидемия обвинений, и люди, породивший этот кризис в расчете избавиться от кой-каких политических оппонентов, начали подозревать, что он погубит и их самих.