Саймон Терни - Калигула

Калигула уже сорвался с места. Я поспешила за ним, а Клемент обогнал нас, чтобы расчистить путь. В театр нас сопровождали четверо германских телохранителей, обеспечивающих безопасность императора. Отряд же Клемента кратно превосходил их по численности. Впрочем, нам было все равно. Мы покинули зрительный зал, по коридорам вышли на зигзаг лестницы и вскоре оказались в сумерках раннего вечера. Солнце только что село, и Рим освещался тем загадочным, словно не от мира сего, небом цвета темного сапфира, которое знаменует собой конец летнего дня.

Клемент проводил нас до повозки, сам вспрыгнул на лошадь, и под дробь копыт мы поехали через город к дому Лепида и нашей сестры. Преторианцы и германцы маршировали следом, тяжело печатая шаг. При нашем приближении охрана распахнула ворота дома, а брат спрыгнул на землю, не дожидаясь полной остановки. При этом он чуть не упал, но сумел удержать равновесие. Тут же подскочил Клемент и помог мне выбраться из повозки.

Вместе с префектом мы бросились за Калигулой. Рабы безмолвно указывали путь. В мгновение ока мы очутились в покоях Друзиллы.

При виде нее у меня едва не разорвалось сердце.

Прекрасная и неподвижная, еще более бледная, чем обычно, Друзилла лежала на постели. Лишь тонкая струйка крови в уголке ее рта говорила о том, что не все в порядке и это не просто сон. Рядом стоял на коленях Лепид и сжимал ее ладонь. На его осунувшемся лице видны были свежие дорожки слез.

Наш брат встал с другой стороны постели. Тяжело дыша, он молча смотрел на сестру.

– Что случилось? – спросила я. – Она ведь шла на поправку.

Лепид поднял на меня глаза:

– Лекарь говорит, что порой перед самым концом кажется, будто больной выздоравливает. Так бывает, когда он смиряется с неизбежным и перестает сопротивляться недугу – и потому выглядит лучше. Друзилла знала, что уходит. В свои последние минуты она велела мне не горевать и присмотреть за тобой и Гаем.

Вот тогда и у меня потекли слезы. Плачу я не часто. Если постоянно живешь в тесном соседстве с невыразимым ужасом, бедами и страхом, слезы становятся слишком дороги, чтобы легко их тратить. Но о Друзилле я плакала. И плакала о Лепиде, который потерял ее на долгие годы, а потом неожиданно вновь обрел лишь для того, чтобы потерять навсегда. Но больше всего я плакала о брате.

У Гая Юлия Цезаря, которого все звали Калигулой, сердце состояло из четырех частей. Одна принадлежала ему самому. Вторая принадлежала Риму. Третья – его семье. А четвертую часть он отдал Друзилле, своей изящной певчей птичке, которую любил и берег всю свою жизнь. В тот вечер целая четверть сердца Калигулы пожухла и умерла.

Козни порочных людей отняли у нас Нерона, Друза и мать. А если верить намекам матери, отец тоже умер не от болезни – он был отравлен по приказу Тиберия. Враги вырывали из нашей семьи самых смелых и гордых ее членов.

Но Друзилла прожила без врагов. Она была тихой, невинной, милой девочкой, которая никогда и никому не желала зла. И отнял ее у нас не злой человек, а случайная болезнь – или, может, злонамеренные боги. Я почувствовала, как моя давнишняя ревность к любимице брата рассыпается в прах перед лицом нашей общей потери.

Сейчас все иначе. Причем – только для меня. Для Калигулы, который был очень близок с Друзиллой с самого детства, настал конец света.

Я молча всхлипывала. Лепид, изливший первую волну слез, отошел от смертного одра жены и крепко обнял меня.

Гай стоял и смотрел.

Стоял и смотрел.

Потом наклонился над столиком у постели, поднял с него тяжелый красный кувшин для воды и выпрямился.

– Будьте вы прокляты, гадкие боги! – прохрипел он и швырнул кувшин через всю комнату; его бросок пришелся прямо в цель – кувшин врезался в маленький алтарь с домашними богами, разметав фигурки духов по полу. – Эскулап, проклинаю тебя! – рявкнул Калигула, схватил со столика чашу и бросил ее в стену, отчего чаша рассыпалась на мелкие осколки. – Юпитер, проклинаю тебя! За это – проклинаю вас всех! – Он покачнулся, огляделся в поисках еще чего-нибудь, что можно было бы сломать, разбить, испортить, но на глаза ему ничего не попалось; на миг он застыл и потом упал на колени рядом с Друзиллой и сжал ее руку, как только что делал Лепид. – Ты не можешь уйти! – воззвал он к сестре. – Я не позволю. Мы ведь не обычные люди! Мы – род Цезарей. Говорят, что после смерти мы становимся богами, так же как Август. И раз я буду богом, тогда пусть остальные боги склонятся предо мною и вернут тебя. Я тебя не отпущу. Не дам монету для лодочника, и тогда Харон не переправит тебя в Аид. И тебе придется вернуться.