Саймон Терни - Калигула

Через какое-то время, пока Веспасиан пересказывал чью-то грубую и неуместную шутку о легионере в Альпах и одинокой козе, императрица Ливия Орестилла извинилась и под предлогом неких женских проблем снова удалилась. Брат прищурился, но кивнул. Не пристало мужчине расспрашивать жену о подобных вещах.

Ну а я готова была поставить сундук сестерциев на то, что Ливия лжет. Все ее поведение говорило об этом. Я поймала взгляд Калигулы. В нем застыл вопрос. Я медленно кивнула.

В этот миг, словно наш беззвучный диалог услышали боги, небо над Римом вспыхнуло ослепительной белизной. Это Юпитер опробовал свою первую молнию. Несколько мгновений спустя низкий рокот прокатился над городом в сторону Тибура и гор. Веспасиан, все еще блуждающий в нехитрых поворотах скабрезной шутки, оборвал себя на полуслове и уставился на небо. Тут вторая, еще более яркая молния прорезала темную пустоту над нами, и я заметила, как он двигает губами – считает про себя. Грохот Вулканова молота раздался почти сразу, и Веспасиан выпалил:

– Мой император, гроза сейчас над Габиями, но через четверть часа будет здесь.

Только выходец из глубинки способен на такой фокус, как предсказание погоды. Но его предупреждение пришлось весьма кстати. Калигула кивнул юноше в знак благодарности и поднялся над возлежащими вокруг столов гостями. Уперев одну руку в бок, он вскинул вторую и вонзил осуждающий палец в небо:

– Ты подымай меня, Юпитер, или я подыму тебя! – Ответом Калигуле было недоуменное молчание, и торжествующая улыбка на устах брата погасла, неловкую паузу он прервал смешком: – А я думал, что мои гости – образованные люди! Это же Гомер! Я просто немного переиначил его строки, чтобы бросить вызов Юпитеру [4] У Гомера строка звучит: «Сын благородный Лаэртов, герой Одиссей многоумный, / Ты подымай, или я подыму; а решит Олимпиец!» . Ну ладно, это была не самая удачная шутка. Пойдемте все под крышу поскорее, пока Юпитер не принял мой вызов. Там нас ждут борцы – смотреть на них будет интереснее, чем на меня.

На этот раз его юмор достиг цели, и брат был вознагражден хихиканьем присутствующих. Между столами бешено засуетились рабы в стремлении перенести все внутрь и при этом не доставить господам никаких неудобств.

Собравшиеся почтительно дожидались, чтобы император сделал первый шаг. Калигула подхватил одной рукой кубок, другой подобрал полы тоги и быстро двинулся к входу во дворец.

Мы с Друзиллой тут же последовали за ним, тогда как Агриппина замешкалась – она еще не до конца оправилась от родов и к тому же не хотела терять из виду супруга и его компаньонов. Вот так и получилось, что в широкий, уставленный скульптурами крытый переход на пути в самый просторный зал дворца Гай ступил с двумя сестрами по бокам. Остальные шли за нами, возглавляемые Лепидом и Агриппой.

И мы трое увидели все одновременно.

Ливия Орестилла в полном неведении о том, что происходило во внутреннем дворе, выскочила в крытый переход из боковой двери – волосы растрепаны, сандалии не застегнуты – и при виде нас испуганно замерла. После ее появления мы ничуть не удивились, когда секундой позже из той же двери вышел ее бывший супруг, сенатор Пизон, в распахнутой тоге.

Мы тоже остановились, не сводя глаз с застигнутой врасплох пары. Я видела, как у брата побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал тогу.

– Шлюха! – заорал он и швырнул в жену свой недопитый кубок.

Бронзовый сосуд попал Ливии в голову; темное вино залило ей лицо и грудь. От удара она пошатнулась и упала на своего бывшего мужа. Пизон побледнел.

– Шлюха! – вопил Калигула, тыча в жену пальцем. – Блудница!

Теперь позади нас в вестибюле столпилось немало влиятельнейших римлян – под бдительным надзором германских охранников, разумеется. Толпа упивалась неожиданным спектаклем.

– М-м-мой император… – заикаясь, выдавил Пизон.

– Придержи язык, а то потеряешь его вместе с головой!

Сенатор умолк. Калигула чуть не дрожал от ярости. Всепоглощающий гнев не давал ему выговорить ни слова, и я видела признаки того же приступа, который охватил его в сенате. Дурные предчувствия подступили к горлу тошнотворным комом. Ливия и Пизон находились в полушаге от смерти, и мы все это знали. У меня не было ни малейшего желания снова стать свидетелем кровавой расправы. Может, есть какой-то выход? Потянувшись к брату, я прошептала ему на ухо:

– На тебя смотрит весь Рим.

Он так и не отвел глаз от двух прелюбодеев, но из-под неистовой маски гнева выглянул здравый смысл. Не оборачиваясь, он шепнул в ответ: