Саймон Терни - Калигула

Уже ближе к вечеру, когда гонки закончились, самые знатные и богатые люди Рима сошлись во дворце Калигулы на пир.

Как и на остальные праздничные мероприятия, на этот пир не пожалели средств. В какой-то степени пышность была чрезмерной, но это еще одна слабость моего брата. Он порой заходил слишком далеко – как с широкими жестами, так и со своим язвительным юмором. Главным украшением атриума стало чучело волчицы, которое многим показалось безвкусным. Но воображение поражала не волчица сама по себе, а то, что из ее сосков изливалось вино, поступающее из какого-то скрытого источника. Под сосками стояли две огромные декоративные вазы в форме Ромула и Рема, в них стекало вино и смешивалось с водой.

Стенные драпировки – из льна и шелка, тирского пурпура и египетского золота – прибыли с Востока: их приобрели и доставили за счет Поллиона. Ковры, чтобы укрыть холодный пол, привезли из Сирии и Парфянского царства через провинцию моего мужа. Благовония из Аравии, по цене годового солдатского жалованья за маленький мешочек, весь вечер курились в жаровнях, наполняя дворец пряным сладковатым ароматом. Для развлечения гостей шли одна за другой схватки борцов, блестящих от масла и кряхтящих от усилий. В соседних залах демонстрировали свое мастерство лучшие музыканты империи, акробаты и певцы. Преторианцев нигде не было видно, хотя оба префекта попали в число приглашенных; они старались держаться рядом с Калигулой и внимали каждому его слову. Похоже, он не ошибся с назначением Стеллы и Клемента. Они всем были обязаны ему и выказывали безоговорочную преданность.

Вместо преторианцев дворец охраняли германские наемники. В основном их можно было заметить там, где находился император, и пока пирующие наслаждались жизнью, солдаты не поддавались общей расслабленной атмосфере, а сохраняли бдительность и сдержанность.

Столы установили в просторном внутреннем дворе, только что построенном специально для этой цели. Мой брат начал расширять дворец своего предшественника в сторону Форума и Капитолия. Он намеревался создать новый крытый переход с лестницей сбоку от храма Кастора и Поллукса для более удобного доступа во дворец. К апрелю того года работы были завершены едва ли наполовину, однако большой открытый внутренний двор уже закончили. Его прямоугольник заполнили столами, фонтанами, ложами и несчетными украшениями. Там и принимали гостей в тот теплый весенний вечер, а по окончании пира для них открыли почти весь дворец, едва ли не в каждом помещении их ждали все новые и новые развлечения. На тот пир брат потратил целое состояние.

Задолго до праздника среди высших слоев римского общества шли споры о том, кому достанется почетное место на ложе по левую руку от императора. Калигула сумел удивить всех, а кое-кого из питающих чрезмерные надежды еще и обидеть. На это заветное место он устроил свою скучающую, равнодушную ко всему происходящему новую супругу. А справа от себя, где обычно видят жену хозяина, Калигула поместил Друзиллу, меня и Агриппину – именно в этом порядке. Самых ярых поборников римского этикета такое расположение шокировало, а остальных привело в недоумение. Следующее по значимости ложе занял Лепид, который несколько месяцев провел на Востоке, но незадолго до пира вернулся в Рим. Далее разместились другие гости из числа наиболее чтимых хозяином. Многих я и не знала, но среди сенаторов они все были хорошо известны, например молодой человек с ужасным сельским говором по имени Веспасиан, сдружившийся с Калигулой на почве увлечения гонками, сын легата пропретора Сирии Авл Вителлий и, конечно, два тогдашних консула – Аквила и Ноний. Даже недовольный всем сенатор Сабин, столь рассердивший моего брата годом ранее, возлежал в почетной близости к императорский семье. При этом он не переставал отпускать ядовитые замечания, но старался, чтобы Калигула его не слышал.

На протяжении приветственных речей и первой перемены блюд один из гостей не сводил с Калигулы и остальных членов нашей семьи ненавидящего взгляда. Это был наш дядя Клавдий. Он сложил в начале года полномочия консула и вновь погрузился в мрачную пучину безвестности и обиды. На пир Клавдий явился напыщенный и важный – как же, ведь он родственник императора. Приволакивая хромую ногу, он брюзжал на самых влиятельных лиц, чтобы те уступили ему путь. Но в убранном к пиру внутреннем дворе он обнаружил, что его не усадили ни с императорской семьей, ни хотя бы среди почетных гостей. В конце концов ему нашлось место между каким-то знатным гостем из Коринфии с сильным акцентом и старым сенатором, косоглазым и таким тугоухим, что Клавдию приходилось весь вечер кричать. Если бы глаза имели силу испепелять плоть, то к концу пира от Калигулы осталась бы лишь кучка пепла.