Саймон Терни - Калигула

Взгляд Друза беспомощно метался между мной, Друзиллой и Калигулой, возвращался к нашей бабке и потом снова к нам, но плечи его уже поникли – он знал, что Антония права. И вот брат двинулся к преторианцам, а я в панике, не в силах принять происходящее, оглянулась на Гая и Друзиллу. Калигула стоял неподвижно словно статуя, его лицо будто вырезали из мрамора. Но под скулами бугрились желваки, сжатые в кулаки пальцы побелели, а в глазах застыло выражение, уже однажды виденное мною: бешенство. Не просто злость, а контролируемый, холодный гнев, рожденный отчаянием и скорбью. Смерть одного брата и – спустя дюжину ударов сердца – арест второго. Калигуле пришлось собрать всю свою волю до последней капли, чтобы сдержать все в себе, не сорваться.

У меня такого самообладания не было. Во мне что-то сломалось. Не могу сказать, откуда взялись силы, ведь в полуобморочном состоянии и после ушиба головы я с трудом держалась на ногах, но мне удалось вырваться из рук юношей, и я бросилась к командиру преторианцев. На бегу я схватила с банкетного стола серебряный ножик для фруктов. Преторианец вытащил меч, и при тех обстоятельствах этот жест значил многое.

От чудовищной смерти меня спас брат.

Калигула перехватил меня на полпути, сбил с ног, а потом стиснул запястья и держал до тех пор, пока я не выпустила из ослабевших пальцев нож. К своему ужасу, я заметила, что он до крови пронзил себе ногтями ладони – только такой ценой ему удалось сохранить самоконтроль. С насмешливой ухмылкой преторианец вложил меч в ножны, и Друз замотал головой, веля мне оставаться на месте. Но я не могла допустить потери еще одного брата. Нет, во что бы то ни стало я вырву у преторианца его черное сердце, если без ножа – то ногтями, зубами, как угодно!

Калигула крепко обхватил меня. Я много раз видела, как брат упражнялся с мечом, как боролся с Лепидом и Юлием, и ростом он был довольно высок, но все же не ожидала, что он настолько силен. Без видимых усилий он удерживал меня, пока я пиналась, царапалась и кусала его руки, стремясь разорвать объятия. Они не разомкнулись.

– Ливилла, – зашептал он мне на ухо, когда я бессильно смотрела вслед Друзу, уходящему прочь в плотном кольце преторианцев. – Ливилла, ничего не поделаешь… Помнишь, чему когда-то учила нас Ливия? Мы должны думать о собственной безопасности. Если пойдешь против преторианцев, они и тебя заберут.

На мгновение я перестала бороться и, всхлипывая, развернулась к нему лицом.

– Что теперь будет с тобой, мой любимый братик? – спросила я едва слышно. – Ведь они забрали Друза, чтобы и его безжалостно уморить голодом. И тогда ты останешься единственным сыном Германика и последним препятствием на пути Сеяна. Значит, за тобой тоже придут?

Сначала Калигула не отвечал мне, просто держал в объятиях, а потом начал шептать, что Друз во многом сам виноват, ибо, игнорируя все призывы к осмотрительности, то и дело высказывался откровеннее, чем следовало. А в доме бабки небезопасно, под каждой дверью прячутся уши Сеяна. Только осторожность нас спасет, внушал мне Калигула, сам он уверен в том, что ведет себя правильно.

Тогда мне трудно было примириться с тем, что он способен так хладнокровно рассуждать о потере второго нашего брата, но с годами я пришла к пониманию его правоты. Он вообще почти всегда оказывался прав.

Целый час Калигула не выпускал меня из объятий, пока наконец я, обессилев, не провалилась в забытье.

Итак, семья Германика потеряла мать и двоих старших сыновей. Черная дыра в моем сердце стала глубже и шире, заставив осознать, что я никогда их больше не увижу. И от этого я еще сильнее привязалась к оставшемуся брату.

Последующие дни я вспоминаю с отвращением. Причиной тому был, конечно же, не дом Антонии. Он оставался столь же восхитительным, как и в предыдущий год, благодаря восточным обычаям бабушки и множеству самых невероятных гостей. Даже утрата родных – хотя гибель Нерона, изгнание матери и арест Друза поселились в наших сердцах тупой тяжелой болью – не повлияла на нашу жизнь у Антонии.

Проблема была в другом. Те дни я ненавижу за переменившуюся атмосферу за стенами этого дома, в Риме.

К тому времени мне уже двенадцать, и во многих отношениях я стала почти женщиной. Через год, будь у меня обычная семья, я была бы сосватана и выдана замуж. Имей мы отца и мать, Друзилла уже уехала бы в дом мужа. Но мы очутились в странном полумире, без главы семьи, а нашим опекуном была женщина, которая упорно отказывалась соответствовать общепринятому образу римской матроны.