Саймон Терни - Калигула

Калигула в восемнадцать лет по-прежнему оставался ребенком по закону Рима – мужскую тогу он так и не получил. Я наконец поняла, за что он ценил свой статус. Это был его щит. Нерона и Друза не стало – и вместе с ними не стало наследников императорского трона, что открывало путь Сеяну, префекту претория. Как только Калигула надел бы тогу вирилис, ему бы грозила судьба старших братьев, потому что он становился первым претендентом на трон, даже если Тиберий не объявил его своим наследником. Конечно, у Тиберия был родной внук, но говорили, что император терпеть не мог одиннадцатилетнего Гемелла, поэтому мальчик почти все шесть лет после смерти своего отца провел в относительной безвестности в Пренесте. Его никак нельзя было считать соперником Калигулы.

Мой брат был неуязвим. Он ни разу за много лет не потерял бдительности и во всех смыслах оставался верным подданным императора, выше любых подозрений. Формально Калигула был ребенком, находящимся под опекой нашей бабки. Прямым наследником Тиберия он не являлся. В Риме его любили, о нем никто не мог сказать дурного слова.

Сеяна это не устраивало. Началась кампания по уничтожению авторитета Калигулы.

По городу поползли сплетни. Источник мы не смогли определить, несмотря на широкие связи Антонии, но не сомневались, что первые скандальные слова вышли из лагеря преторианцев. Доброе отношение римлян к детям Германика не устояло. Нас, потомков великого военачальника, всегда считали добропорядочным семейством, пострадавшим от руки тех, кому следовало бы проявить бо́льшую мудрость. Но когда по улицам поползли слухи, порочащие нашего последнего брата, даже те знатные роды, которые неизменно поддерживали нас в трудные времена, дрогнули.

Впрочем, гадости говорили не простые люди, поспешу добавить я. Они по-прежнему видели в нас образец добродетели. Однако у народа нет власти. А те, кто был в силах что-то сделать для нас, повернулись к нам спиной.

Если собрать все сплетни, ходившие в тот год в Риме, то сразу станет очевидна их противоречивость. Говорили, что Калигула сторонился римлянок, поскольку любил юных мальчиков, которых выкрадывал из семей, ложился с ними и порченными возвращал домой. В это же время на соседней улице судачили о том, что из-за неутолимой любви к женщинам он силой брал жен сенаторов, пока их мужья были в отъезде, и оплодотворял их. А третьи утверждали, и это возмущало меня больше всего, что Калигула желал лишь своих сестер и мы с готовностью отдавались ему, словно принадлежали к какой-то египетской династии. Еще болтали, что он вор и обокрал римскую казну; наконец, сплетничали, будто он развращенный гедонист и растрачивал семейные средства на небывалую роскошь. Интересно, как они себе это представляли, учитывая нашу изоляцию и отсутствие доступа хоть к каким-то деньгам?

К двенадцати годам я имела достаточно свободы и могла ходить на Форум или на театральные представления, порой со слугами из дома Антонии, а порой с братом, сестрами или даже с друзьями – Лепидом и Юлией Агриппой. Так вот, эти путешествия по городским улицам с каждым днем становились все тягостнее и неприятнее. Странно было натыкаться на недоверчивые, презрительные взгляды тех самых людей в патрицианских тогах, которые печально и почтительно стояли рядом с нами, когда мы хоронили отца или матрону Ливию.

В Риме стало трудно находиться.

На исходе весны беда вновь лично постучалась в нашу дверь. Привратник угрюмо приподнял дубинку, но все же пропустил Пакониана. Мы его не привечали, однако он много раз бывал гостем хозяйки дома. Вопреки обыкновению, в этот раз он явился не ради вина Антонии, а для разговора с Калигулой.

Когда Пакониан вошел, мы были в перистильном саду. Я, Калигула, Друзилла и рядом с ней, как всегда, Лепид. Мы изучали копию нового исторического труда Патеркула и пытались понять природу лестных слов в адрес Сеяна, которыми изобиловал текст: это искреннее восхищение, страх прогневать могущественного человека или, возможно, старое доброе подхалимство? И тогда же я впервые обратила внимание на имя Марка Виниция, одного из консулов того года, которому была посвящена книга.

Мы сидели на мраморных скамьях вокруг невысокого столика; развернутый манускрипт лежал между нами. Я готова поклясться и по сей день, что при появлении Пакониана температура воздуха в саду упала. Он явился, облаченный в простую тогу, демонстрируя дружескую озабоченность. Тем не менее с первого же мгновения мне стало неприятно задерживать на нем взгляд. Завидев его, Калигула поднялся, а спустя секунду за ним последовал Лепид. Мы с Друзиллой остались сидеть.