Саймон Терни - Калигула

После двух кратких вылазок в Германию армия вернулась в крепость, но ко мне так никто и не пришел. У меня даже возник страх утратить навыки речи, ведь в тюрьме не с кем было говорить. Разве только с преторианцами, которые приносили еду и сопровождали в уборную, но собеседниками они были никудышными. Неделями напролет я молчала в Ара-Убиоруме. Наконец Калигула решил двигаться дальше.

Меня и Агриппину вытащили из наших камер и вновь обрекли на общество друг друга. При виде нее я поняла, что из моего сердца стерты даже следы сестринской любви – на их месте выросла ненависть. Для меня это было новое, нежеланное чувство. В жизни мне доводилось бояться, были люди, которым я не доверяла, но вряд ли когда-либо кого-то так ненавидела. Даже Сеян и Тиберий вызывали во мне не столько ненависть, сколько страх. Но Агриппину я возненавидела остро, всем своим существом. Осознавать это оказалось больно.

Несмотря на еженедельный поход в термы, я была грязной и непричесанной, мне требовалось поменять одежду, убрать волосы. Меня задело, что Агриппина, казалось, содержалась в лучших условиях, чем я: у нее была аккуратная прическа и свежие, выглаженные стола и палла. Полагаю, по сравнению с ней я выглядела одной из тех попрошаек, что толпятся вокруг Большого цирка в день скачек. Кто-то из преторианцев швырнул мне смену одежды и гребень – его я еле сумела поймать. Выгородив себе угол одеялом, я торопливо переоделась и попыталась пальцами расчесать спутавшиеся волосы. В результате меня все равно никто бы не назвал высокородной римской матроной, но я хотя бы перестала походить на жену германского рыбака.

Итак, мы отправились в путь, и растянулся он на долгие дни и недели. Оставив основные части армии в Нижней Германии, император взял с собой преторианцев, телохранителей и один легион, чтобы они сопровождали его на юг – куда-нибудь, где можно перезимовать. Знатные лица из свиты Гая путешествовали в удобных повозках, а военные, включая и самого Калигулу, ехали верхом в авангарде нашей колонны. Нас с Агриппиной посадили на грубую повозку в бесконечном обозе скотины и телег, следующем за легионом. В отличие от брата, я никогда не путешествовала с армией, если не считать той стремительной поездки на север для встречи с Гетуликом. Я и представить не могла, насколько тяжела судьба тех, кто обречен ехать в хвосте марширующей колонны.

Телеги тряслись и скрипели, на голых досках было не устроиться – их покрывала неприятная субстанция, да и несло от них гнилыми овощами. Но этот запах перебивал мощный аромат животных: быков и ослов, лошадей и свиней. Это был наш вьючный транспорт и запас пропитания. На ходу каждая скотина испражнялась, усиливая удушающую вонь. Тысячи копыт и ног, шагающих по дороге впереди нас, поднимали облако пыли. Кони оставляли после себя многочисленные кучки навоза, и возчики упорно направляли телеги прямо на них, и из-под колес выплывали новые волны тошнотворного запаха.

За время невыносимой поездки я не раз и не два пыталась завести беседу либо с возчиком, либо с его помощником, либо с кем-нибудь из восьми преторианцев, назначенных охранять нас. Никто не отвечал мне. Император запретил всякое общение со мной и Агриппиной. Сотня за сотней миль жгучего, неловкого молчания. И все это – в компании с моей вероломной, бессердечной сестрой и пеплом Лепида. И с пониманием, что по окончании этого кошмара нас ждала неизвестность.

Только раз я увидела Калигулу. Только раз, когда ему понадобилось проскакать вдоль колонны в конец обоза и поговорить с префектом лагеря насчет какой-то транспортной проблемы. Он даже не повернул головы, когда ехал мимо. То, что, по его мнению, мы совершили, то есть то, что совершила моя порожденная Аидом сестра, оборвало всякие родственные связи между нами и, похоже, навсегда.

Мы прибыли в Лугдун, что в Южной Галлии, незадолго до того, как пришло зимнее ненастье. В Лугдуне это означало спорадические осадки и влажные ветры: они пролетали по долине и несли с собой грязь и туманы. Впрочем, в Германии, которую мы только что покинули, мы страдали бы от снега и холодов. Хотя для двух обесчещенных сестер императора погода не имела значения. Нас вновь посадили под замок в темную каморку под присмотром мрачных преторианцев. Пока мы томились там, Агриппина опять пыталась разжечь ссору в надежде добиться для себя более комфортного содержания. Делить с ней крошечное помещение было невыносимо, однако я молча глотала все ядовитые оскорбления и провокационные намеки, изо всех сил стараясь сорвать ее план. Пусть мне противно находиться рядом с ней, но будь я проклята, если позволю сестрице в очередной раз заманить меня в ловушку и в результате перебраться в теплое, светлое жилище. На марше мои кошмары утихли, но теперь, когда нас двоих опять заперли в темноте, они набросились на меня с новой силой. Ночами я билась и металась в холодном поту, а по утрам просыпалась бледная и дрожащая.