Саймон Терни - Калигула

Насколько мне стало известно, мой брат уже звал палача, когда нас уводили в темницу, но Виниций, которого прихотливая Фортуна уберегла от малейших подозрений в заговоре, сохранил близость к императору и убедил его отказаться от столь жестокого и необратимого решения. Предательство семьи так потрясло моего брата, что он бушевал и бился диким зверем в клетке, и Виниций приложил немало усилий, чтобы нас не обезглавили в первый же день. Темперамент Калигулы, который в юности давал о себе знать редкими вспышками ярости, за годы правления вырос в опасную невоздержанность, а теперь и вовсе переродился в необузданное бешенство. И только посланный богами Виниций умел как-то удержать императора от крайности и продлить нам с Агриппиной жизнь.

Холодным утром нас привели к Калигуле. Я впервые предстала перед ним как обычный подданный перед императором, и было это больно и странно. Между нами образовалась пропасть, которой раньше никогда не существовало. Если бы у меня еще оставались слезы, я бы заплакала.

Мы стояли перед нашим братом, дрожа от страха. По его приказу вперед выступил солдат с тяжелой каменной урной в руках и протянул эту урну Агриппине. Сестра непонимающе уставилась на нее.

– Это Лепид. Твой любовник, – процедил брат с такой гримасой, будто это слово оставило у него во рту кислый вкус; Агриппина продолжала молча смотреть на урну. – Возьми ее.

Медленно она подняла руки и исполнила приказ. Должно быть, урна была очень тяжелой, потому что сестра согнулась от ее веса и с трудом смогла принять более удобную позу.

– Ты понесешь ее в Рим, и если урна хотя бы раз коснется земли, то ты воссоединишься с Лепидом. Поняла?

– Гай… – И она замолчала, встретив ненавидящий взгляд брата.

– Ты будешь обращаться ко мне с подобающим уважением, – прошипел он, – или я прикажу вырвать тебе язык. – Ледяным тоном он продолжил: – У меня есть дела в этом краю империи, и я не могу их бросить, чтобы вернуться с вами в Рим. Вы поедете со мной, под надзором преторианской стражи. Вам будет отказано в комфорте и роскоши, ибо я не жалел для моих сестер ни того ни другого с тех пор, как надел пурпурное одеяние, но вместо благодарности ваши ядовитые сердца обратились против меня. Итак, вы будете жить как бедняки – как солдаты. Вы тоже станете солдатскими сапожками – калигами. Агриппина понесет Лепида, и обе вы понесете бремя стыда, осознавая, что имели от императора высочайшие почести, но бросили их в пламя ваших злобных интриг.

Агриппина лишь молча сверлила брата взглядом. Я открыла рот, чтобы хоть что-то возразить, однако у меня не было ни слов, ни голоса, так как сестра опорочила меня и ничто не восстановит доверия, которое она разрушила.

Калигула выглядел несчастным. Потерянным. Исчез тот славный мальчик, который нес на руках маленькую Друзиллу под нашей первой радугой в Риме. Исчез заботливый брат, чьими стараниями его сестры целыми и невредимыми пережили опасные месяцы на Капри. Исчез молодой бог, вошедший в Рим тремя годами ранее под восторженный рев обожающей его толпы. Передо мной была только оболочка человека. Предательство семьи лишило его последнего убежища в жизни.

– Я еще не определился с тем, какое наказание вы понесете, – сообщил он зловещим тоном. – Есть люди, которые призывают немедленно казнить изменников, тогда как другие – Виниций, к примеру, – ратуют за милосердие. Я приму решение после возвращения в Рим. До тех пор вы будете находиться под стражей и вдали от моих глаз, чтобы случайная встреча с вами не склонила меня к первому из двух советов.

Я не выдержала его взгляда и опустила голову. Оставалось надеяться, что со временем, может к нашему прибытию в Рим, гнев Калигулы утихнет и он сумеет услышать слова правды. До того дня мы должны были смиренно принимать все его решения.

Пока Калигула наводил порядок в своей германской армии, нас поначалу держали все в той же казарме в Ара-Убиоруме под присмотром отряда преторианцев. С Агриппиной я говорила лишь изредка, и каждый раз беседы заканчивались яростной ссорой. Через неделю нас уже тошнило от общества друг друга, и мы перегородили наше узилище ветхим одеялом, подвесив его поперек холодной камеры. Стычки прекратились, однако через несколько дней – счет им я быстро потеряла – Агриппина произнесла на своей половине нечто такое, что вновь заставило меня взорваться.

– Знаешь, сестра, будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты бы не стояла разинув рот, когда Гай накинулся на тебя, а назвала бы пару-тройку имен.