Саймон Терни - Калигула

Три дня Калигула раздумывал над тем, как поступить с нами. Мы с Агриппиной все это время томились в темнице в Ара-Убиоруме. Первую ночь я не сомкнула глаз и сидела, замерзшая и опустошенная, пока не стих писк летучих мышей под сводами камеры и не запели жаворонки. С Агриппиной мы не обменялись ни единым словом с тех пор, как заперли дверь.

На заре первого дня после конца света мы наконец заговорили, но лучше бы продолжали молчать.

– Почему? – спросила я, когда сумела свести все к одному слову.

Агриппина, которая до того притворялась спящей, приоткрыла один глаз и уставилась на меня неподвижным недобрым взглядом.

– Скажи мне почему, – повторила я мертвым голосом, таким же мертвым, какими вскоре будем и мы, как мне казалось.

– Самосохранение, – коротко ответила она.

– Что?

– Я почти убедила его в том, что это ты все придумала. Видела по его глазам. Был момент, когда я могла спастись, подсунув ему тебя. Но Гай умен. Из всех нас он самый умный – после меня, конечно.

– Как ты могла предать свою семью? – не понимала я. – Я же не делала тебе ничего плохого и не желала зла. Мы же были сестрами. Одной семьей.

– Мы по-прежнему сестры и одна семья, – фыркнула Агриппина. – Но семья, Ливилла, вовсе не такая крепкая связь, как тебе кажется. Наша семья распадается уже долгие годы. Начиная со смерти отца нити, связывающие нас, гнили и истончались. На что-то их хватало, а на что-то нет. Теперь у меня своя семья, и она превыше всего.

Я наморщила лоб:

– Твой супруг – животное.

Тут моя сестра рассмеялась холодным, неприятным смехом:

– Агенобарб? Он глупец. Идиот. И его время, его полезность уже в прошлом. Я говорю о сыне. О моем маленьком Нероне.

– О твоем маленьком Агенобарбе, – поправила я, вспомнив счастливого лепечущего малыша, которого на время нашей поездки на север оставили с кормилицами в Таррацине.

– Нерона, – повторила она каким-то странным тоном, – я никогда не буду называть именем, данным ему при рождении. Он – мой маленький Нерон. Он – моя причина. Он – моя семья. И я предам брата и сестру, и убью мужа, и растерзаю богов, если это необходимо для того, чтобы надеть на моего мальчика императорский пурпур.

Меня пробрала дрожь.

– Есть же другие способы.

– Нет! – отрезала Агриппина. – Нет никаких других способов. И у тебя нет сына, поэтому тебе не понять. Ты так же бесплодна, как эта корова Лоллия, а без собственных детей ты не можешь даже представить, насколько сильна в матери потребность защищать и обеспечивать свое дитя. И Август, и Тиберий обезумели от горя по умершим детям, и то же самое едва не случилось с нашим братом на Капри. Вот как много значит родительская любовь. Ты можешь льстить себе по простоте душевной, будто семья – это все, но только пока сама не станешь матерью. Да я бы предавала тебя снова и снова, я бы обескровила вас с братом до последней капли, лишь бы обеспечить будущее моего маленького Нерона.

– Теперь у него не будет будущего, – бесстрастно заметила я.

– Не будь же такой наивной! – вспылила Агриппина. – Ты простушка и не умеешь продумывать ходы. Калигула накажет и тебя, и меня за то, что было сделано, но я умна. Я выжду, сколько потребуется, и, помяни мои слова, это не конец для меня и моего мальчика. Пока я дышу, я продолжу строить будущее сына. А когда я выпутаюсь каким-то образом из нынешнего затруднения, то приеду за своим малышом и снова обниму его.

Тогда я умолкла, обдумывая ее слова. Трудно было поверить им, и в то же время невозможно оспорить. Сначала я хотела выцарапать сестре глаза и вырвать ее лживый язык, но, несмотря на обуревавший меня гнев, понимала, что Пина сильнее меня и куда хитрее. Даже если я сумею одолеть ее, она все равно повернет все к своей выгоде, а меня поколотят стражники. Следующие три дня мы так и сидели по разным углам крошечной камеры и молчали, бросая друг на друга ненавидящие взгляды. За дверь нас выпускали только для похода в уборную, кормили нас регулярно и сытно, однако после долгого отсутствия ко мне вновь вернулись ночные кошмары. Кошмары, от которых я просыпалась в холодном поту.

Ослепительные, выжигающие глаз сполохи красного и белого постепенно сливаются в багровый купол. Словно клинки, его пронзают сияющие лучи римского солнца. Мир под этим куполом отвратительно алый, и солнечный свет колет и рубит его своими острыми мечами.

Больше я так никогда и не сумела от них избавиться, кошмары стали постоянными спутниками моих ночей. Они изматывали, пугали, лишали сна и все-таки были куда желаннее, чем родная сестра, соседка по камере.