Якоб Тик - Зигфрид

— Но только с тобой, Савва, милая, — ответил смеясь рыцарь. — Подумай, ведь если б мне и впрямь пришла охота сбежать, церковь и духовенство, все всполошились бы и вернули тебе беглеца.

— Все дело в тебе, только в тебе, — прошептала она, улыбнувшись сквозь слезы. — И все же я думаю, ты не оставишь меня; уже слишком сильно я люблю тебя. Перенеси меня на островок, что перед нами, там-то мы все и решим. Я могла бы и сама легко проскользнуть туда по воде, но в твоих руках мне так хорошо и покойно, а если ты все же оттолкнешь меня, то хоть напоследок я побыла в твоих объятиях.

Хегина охватило чувство необъяснимой тревоги, смешанной с умилением, он не знал, что ответить. Взяв ее на руки, он перенес ее на островок и только тут заметил, что это — тот самый, откуда в ту первую ночь он отнес ее к рыбаку. Здесь он опустил свою драгоценную ношу на траву и хотел уже присесть рядом с ней, но она остановила его словами:

— Нет, сядь туда, напротив меня! Я хочу прочесть ответ в твоих глазах раньше, чем его произнесут губы! Выслушай же внимательно, что я расскажу тебе! — И она начала так:

— Знай же, мой любимый, что стихии населены существами, по виду почти такими же, как вы, но только редко-редко они показываются вам на глаза. В огне искрятся и пляшут диковинные саламандры, в недрах земли копошатся тощие, коварные гномы, в лесах шныряют лесовики и нимфы, лесные феи, а в морях, озерах, ручьях и реках обитает обширное племя водяных духов. Как дивно живется им под звенящими хрустальными сводами, сквозь которые просвечивает небо, солнце и звезды! Стройные коралловые деревья с красными и синими плодами растут в садах; ноги мягко ступают по чистому морскому песку и по красивым ракушкам, и все прекрасное, чем владел старый мир и чем новый недостоин насладиться, все это укрыли волны таинственным серебристым покрывалом; в глуби вод высятся гордые величественные столпы, окропленные живительной влагой, а под ее ласками пышно распускаются цветущий мох и гроздья камыша. Те, кто там обитает, прекрасны и пленительны, прекраснее, чем люди. Немало рыбаков заслушивались сладостным пением русалок, поднявшихся из глуби вод, и разнесли по свету молву об их красе и о красе птиц — лебедей, духов, умеющих стремительно летать и так же величаво плавать. Люди их назвали по-своему: валькириями. И ты, мой друг, действительно видишь перед собой валькирию. Рыцарь пытался убедить себя, что на его красавицу-жену вновь нашла одна из ее диковинных причуд, и ей просто охота подразнить его затейливо сплетенными сказками. Но сколько бы он ни твердил это, он ни на мгновенье не мог поверить себе; странная дрожь пронзила его; не в силах вымолвить слово, он не сводил глаз с прекрасной рассказчицы. Она грустно покачала головой, вздохнула и продолжала:

— Мы были бы гораздо лучше вас, прочих людей — ибо мы тоже зовем себя людьми, да ведь мы и в самом деле люди по облику и сложению, хотя и можем обращаться в птиц, но в одном мы хуже вас. Мы и подобные нам порождения других стихий бесследно рассыпаемся в прах духом и телом и, меж тем как вы когда-нибудь воскреснете для новой, более чистой жизни, мы останемся там, где остаются песок, и искра, и ветер, и волны. Мы обречены рождаться вновь и вновь валькириями. Стихия движет нами, у нас нет души. Однако все на свете стремится ввысь, жаждет подняться на более высокую ступень. Вот и мой отец, могущественный властитель Северного моря, один из царственных птиц, пожелал, чтобы его единственная дочь обрела душу, даже если ей придется заплатить за это страданиями, какие терпят люди, наделенные душой. Но обрести душу мы, порожденные стихией, можем только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени. Ну вот — теперь у меня есть душа, я обязана ею тебе, мой несказанно любимый, и от тебя зависит сделать меня на всю жизнь счастливой или несчастной. Ибо что станется со мной, если ты в испуге отшатнешься или отвергнешь меня? Но я не хочу удерживать тебя обманом. И если ты меня отвергнешь, то сделай это сразу, сейчас, вернись на тот берег один, я нырну в этот ручей — ведь это мой дядя, он живет здесь в лесу чудаком-отшельником, вдали от всех своих друзей. Но он могуществен, и многие великие реки чтут и любят его. И так же, как он принес меня, веселое и беззаботное дитя с невидимыми белыми крыльями птицы за спиной, в семью рыбака, так же и унесет он меня к моим родителям — женщину с любящей, страдающей душой.

Она хотела продолжать, но Хегин, охваченный волнением и любовью, обнял ее и перенес обратно на берег. И только здесь, обливаясь слезами и целуя ее, он поклялся никогда не покидать свою прелестную жену и твердил, что он счатливее, чем все люди на свете. Доверчиво опершись на его руку, Савва вернулась в хижину и только сейчас всем сердцем почувствовала как мало значат для нее покинутые ею дворцы ее могущественного отца. Когда на следующее утро Хегин проснулся, его прекрасной подруги уже не было рядом с ним, и вновь ему пришла на ум неотвязная мысль, что весь его брак и сама прелестная Савва — всего лишь мираж и мимолетная игра воображения. Но тут она сама вошла в горницу, поцеловала его и, присев на постель, молвила: