Якоб Тик - Зигфрид

Дерева, чредою стройной
В роще буковой, дубовой,
Подскажите, что достойно
Целью стать пути такого.

Нашепчи, источник ценный,
Научи, скала, скитальца,
Где предчувствием блаженны,
Ждут такого постояльца.

Роза, глазки раскрывая,
Объясни ему дорогу,
Крошка-лилия, кивая,
Разгони его тревогу.

Иль его настало время?
Ночь Святая, присоветуй, —
Где, в котором Вифлееме, —
Небо высветив кометой.

Но безмолвны лес и горы,
Благоуханно трав цветенье,
Не сновидят ночью взоры,
Правды нету в пробужденье.

И сидит он без отрады
На лугу иль на поляне,
Сиротливых мыслей стадо,
Как на выпасе, в бурьяне.

На сырой земле лежит он,
На бесхитростной постели.
Воздух росами напитан.
Вдруг откуда-то свирели.

Слышно пение пастушье,
Трели, звонкие рулады.
Но на сердце — равнодушье,
И ничто не стоит взгляда.

Кто вы, дальние певуньи?
Он заслушался одною.
Голос плыл, как в полнолунье
Цвет речной, влеком волною.

Пели хором, но казалось,
Что поет одна на свете,
Словно солнце показалось
Ночью, выйдя в песни эти.

И взглянул он, озирая
Строй дерев тенистых: где вы
Обитаете, играя,
Где ваш дом, лесные девы?

И взглянул он вдаль, за вами
Устремляясь тайным взором,
Путь отмечен светляками
К заповеданным просторам.

Дол предстал ему зерцалом
В ночь глядящихся течений,
Голос — ласковым началом
Долгих лунных обольщений.

И от голоса до взгляда
Радуга запламенела.
И сказал: моста не надо,
Опущусь в пучину смело.

Лик увидеть этой девы!
Голосу, конечно, равный,
Расточившему напевы
Для души моей бесславной!

И спешит во тьму долины,
И дорогу вызнать хочет.
Отрок вдруг… Плетет корзины
И малютки-стрелы точит,

И пастух к нему, пытая,
Обращается с вопросом:
Где живет моя святая
С пением сладкоголосым?

Улыбается невинный:
Недалече те пределы.
Для нее плетет корзины,
Для нее он точит стрелы.

И пастух стремится дале,
Волю дав воображенью,
И она, и его печали,
Перед ним мелькает тенью —

Синий взор, златые кольца
Кос, уста со сладким стоном, —
Словно в мае колокольцы
С потаенным перезвоном.

И с блаженным содроганьем
Пчелам внемлет он медовым,
В дальний путь своим жужжаньем
Пастуха вести готовым.

Вот минует он ворота,
Вот в саду стоит чудесном,
В ожидании чего-то
Полон счастием небесным.

И внезапная обманка, —
Ах, как сон ему слукавил, —
Появляется смуглянка,
Хоть беглянку он представил.

Отдает он ей корзину,
Стрелы, сладко заточенны…
Не от них ли я и сгину —
Он вздыхает обреченно.

И глядит в колодец темный
И таинственно дрожащий,
Ее глаз — головоломный,
Пагубный, сердцекружащий.

О пастушке возмечтавший
С чаровницей повстречался,
Лишь венки плести желавший
В женских косах заплутался.

Фея, стрелами играя,
В грудь ему одну вонзила.
Пела слаще звуков рая,
А взглянула — пошутила.

Навсегда проститься с нею
Он решил — и удалился.
Глянул издали на фею,
Затворил врата и скрылся.

Там, где гуще стали чащи,
Отрок вслед ему смеется:
Не по нраву взор горящий?
Греза с явью не сойдется?

Лишь одно прикосновенье —
И охвачен ты дурманом.
Сторожу ее владенья
Я, Эрот, малыш с колчаном.
Распознав погибель поздно,
Скрылся юноша в дубраве,
А над ним все небо звездно,
А вокруг — из сна и яви —

Голоса ему повсюду,
Мир волшебно благозвучен,
И пастух — свершилось чудо —
С нею в мыслях неразлучен.

Он цветы собрал невольно,
Разложив их со значеньем,
И отправил безглагольно
В край, объятый дивным пеньем.

И цветы рекли: была ты
В грезах золотоволосой,
Пламень страсти сжег то злато
И как уголь стали косы.

Покарай меня за это
Черной тьмой ночного взора, —
Две звезды в ночи воздеты,
И зайдут они нескоро.

И, не вымолвив ни слова,
Снова он предстал пред нею.
Ее взоры не суровы,
Не назвать гордячкой фею!