Дэвид Гилман - Бог войны

Господин де Гранвиль с седыми прядями в бороде, ссутулившись, кутался в плащ. Его паж и оруженосец, отвечающие за двух вьючных лошадей, нагруженных личным оружием и дарами их господина, исполняли свои обязанности без сучка без задоринки. Они знали замок, не спрашивали дороги и раздавали приказы челяди и конюхам д’Аркура с легкостью высокородных отпрысков древних родов. Де Гранвиль в Нормандии воплощал глас властей, как и человек, въехавший в тот день в ворота вместе с ним – мессир де Менмар с вечно хмурым ликом, не прояснившимся даже при обмене приветствиями с д’Аркуром. Мужчины обнялись и облобызались, и было очевидно, что гости – верные друзья и оба верят в святость воли Божьей. Блэкстоун видел, как они отправляются в часовню помолиться трижды на дню, а в святые дни и того чаще. Блэкстоун знал, что эти набожные аристократы ровесники сэра Готфрида – изменника рода д’Аркур.

Прибытие каждого аристократа отмечали очередным пиром с музыкой, и так продолжалось в течение недели. Христиана высказывалась куда откровеннее, чем когда-либо осмелился бы Марсель, предупредив его, что эти нормандцы присягают тому, кто принесет им больше выгоды.

– Ты говоришь с горечью, – сказал он, наблюдая вместе с ней за прибытием очередной группы.

– Мой отец – обедневший рыцарь. У него нет земель, он служит своему владыке на западе и верен королю Франции. Этих людей, собравшихся здесь, можно купить. Его – нет.

Когда она упомянула отца, Блэкстоуна прошила дрожь растерянности. Англичане прошлись по полуострову Котантен частым гребнем, громя французские войска на каждом повороте, и сэр Готфрид, дядюшка его благодетеля, был в авангарде, преследуя и уничтожая верноподданных французской короны силами Киллбера и конных лучников.

– Я по сей день не ведаю, что с ним стало, – промолвила она. – Уповаю, что один из этих господ поведает мне. – Она коснулась его руки. – Будь осторожен с тем человеком, Томас, – со страхом указала она одного из дворян, человека не старше лет двадцати или двадцати одного года от роду.

– Кто он?

– Уильям де Фосса. Под Креси он выступал обок графа Алансона. – В голосе ее прозвучала неприязнь. – Они перебили генуэзских стрелков, чтобы атаковать вашего принца. – Она улыбнулась. – Может, оно и к лучшему, иначе тебя бы сегодня тут не было.

– Они все равно были беспомощны. Мы убили стольких из них, что это не составило разницы, – сказал он, тотчас же осознав, что слова его бесстрастны и лишены хоть намека на чувства. Англичане были изнурены, когда Алансон устремился в атаку, но все-таки остановили его. И убили. Блэкстоун наблюдал, как де Фосса стаскивает свои перчатки для верховой езды, берет протянутую руку Бланш д’Аркур и тянется губами к ее белоснежной коже. Его лицо напомнило Томасу сокола Жана д’Аркура своим острым, загнутым носом и постоянно бегающими глазами. Уильям де Фосса, поведала ему Христиана, впал в немилость Иоанна, герцога Нормандии, королевского сына, лишившись большинства своих поместий.

– Известно, что он совершил душегубство, – добавила она.

– Солдаты погибают в бою.

– Нет. Он убил своего кузена за то, что тот отказался принять вызов, а потом убил человека, бросившего вызов. Большинство этих людей опасны, каждый по-своему, Томас. Держись от них подальше.

Блэкстоун из кожи вон лез, чтобы именно так и поступать. Когда д’Аркур и владыки уезжали или возвращались, он убирался подальше с глаз. Он стал невидимкой для всех, кроме Христианы, теперь проводившей больше времени с остальными женщинами, упивавшимися возможностью поточить лясы, ведь они зачастую жили в полном уединении в мужних поместьях или замках, лишенные компании женщин равного им звания, не считая разве что дочерей. Это было идеальное время для Блэкстоуна, чтобы воспользоваться отсутствием мужчин и собранием женщин и наведаться в библиотеку. Слуги были слишком заняты, чтобы замечать его визиты туда, но груды теплой золы в камине говорили ему, что д’Аркур и дворяне проводят взаперти в этой комнате многие часы.

Комната была невелика – достаточно просторная, чтобы вместить мягкое кресло, табуреты и стол у окна. Господствовал в ней камин, а основным источником света служили свечи. На полках горками, как поленья, лежали перевязанные лентами свитки, а нарезанные листы пергамента, сшитые и переплетенные, высились, как стена сухой кладки. Пол вместо нарезанного тростника укрывал тканый ковер. В этой комнате сразу же угадывалось святилище владыки поместья.