Дэвид Гилман - Бог войны

Блэкстоун исхитрился выдержать трапезу, не оскорбив никого неумением вести себя за столом, хоть и не без посторонней помощи. Когда он было собрался насадить кусок мяса, Христиана как бы между прочим заметила, что он, как ей всегда казалось, предпочитает не столь нежные куски. Томас с благодарностью передал с ее подсказки более лакомые куски другим. Ее влияние было столь естественным, что этого не заметил никто, кроме Бланш д’Аркур, чья ободряющая улыбка утихомирила тревогу самой Христианы. Никто не заговаривал с Блэкстоуном, никто не включал его в свою беседу, чему он был рад. Пока его игнорировали, он мог держать очи долу и ушки на макушке. Сквозь гомон до него долетали обрывки разговоров: сплетни о короле и его гневе на сына Иоанна, герцога Нормандии, не выступившего достаточно проворно с юга, чтобы принять участие в великом сражении под Креси; что жена короля слишком юна; что вдовы, оставленные войной с большими поместьями на руках, ищут мужей помоложе, дабы те обороняли их наследие до поры, когда можно будет передать его вошедшим в возраст детям. Война раздирала Францию на части. Наверно, болтавшим было безразлично, что он услышит. Для них Томас по сю пору оставался немногим больше, нежели слугой, слепота и глухота которого гарантированы, если он не желает лишиться пропитания и крова. Но стоило Блэкстоуну поднять глаза, и он сразу замечал устремленные на него взгляды некоторых из сидевших за столом – нервные, пронзительные взгляды, поспешно отводившиеся, стоило ему встретиться с ними глазами. Подавали блюдо за блюдом, и обед тянулся нескончаемо. Еще ни разу в жизни Томас не мыл рук так часто, а от жирной пищи у него уже бурлило в желудке. Ломоть хлеба с куском сыра да булькающий котелок похлебки – вот и все, чего он хотел. Да еще, пожалуй, могучего удара Волчьего меча, чтобы проткнуть этот пузырь куртуазного поведения, казавшегося важнее всего прочего.

Фарс Блэкстоуна едва не был разоблачен, когда музыкантам велели играть танцевальную музыку и дворяне повели жен на участок, где тростники были сметены, обнажив плиточный пол. Длиннолицая жена Ги де Рюймона в так туго замотанном на лбу платке, что Томас поневоле задумался, не объясняется ли ее бледность тем, что кровь вообще не поступает к лицу, перегнулась через стол и сказала:

– Не пригласите ли вы потанцевать какую-либо другую из дам, кроме Христианы, господин Томас? Подозреваю, все мы вас побаиваемся, но нечто благородное наподобие танца может умерить эти страхи.

Блэкстоун едва сумел скрыть панику. Заметивший это Ги де Рюймон понял, что жена играет роль адвоката дьявола. Танцевальные навыки Томаса – а вернее, отсутствие таковых – выдадут его незнатное происхождение.

– Моя дорогая госпожа, вы ожидаете слишком многого от господина Блэкстоуна, вы должны помнить, что раны еще не оставили его.

– Конечно, простите меня, как могла я забыть, что вы сражались под Креси? – изрекла она, на сей раз ледяным тоном, и, нахмурив свое тонкогубое лицо, протиснулась мимо него.

– Я благодарен, господин, – сказал Томас де Рюймону, когда тот проходил мимо.

– Я уже видел страх в человеческих глазах, – откликнулся де Рюймон. – Все мы солдаты на поле брани, и танцы даются нелегкой ценой многим из нас, как вы сможете заметить, когда я буду сопровождать жену. – Он шагнул было прочь, но потом, будто спохватившись, растолковал выходку жены: – Она потеряла брата и четверых кровников под Креси. Время еще не исцелило ее раны.

В этот краткий миг Блэкстоун чувствовал громадную благодарность к французскому дворянину, чьи благородные манеры и сообразительность уберегли его от позора, которого все ждали. Томас не питал иллюзий, понимая, что в нем видят душегубца, сидящего за их столом, перебившего их близких. Насколько далеко простирается их цивилизованность? Много ли времени пройдет, прежде чем один из них, испив чашу зелия, выдаст его присутствие французскому двору? Жана д’Аркура считают верноподданным короля Филиппа, но укрывательство англичанина, да притом лучника, может запросто кончиться обвинением в измене. Д’Аркур чрезвычайно рискует, исполняя пожелание дядюшки, а самого сэра Готфрида обезглавят, буде он попадет в руки французских войск. Зачем, гадал Блэкстоун, Жан д’Аркур подвергает себя подобному риску, приглашая этих влиятельных людей к себе домой на Рождество и позволяя им увидеть Томаса? Какой бы резон за этим ни стоял, в надлежащее время он раскроется.