Дэвид Гилман - Бог войны

– Тебе уже никогда не натянуть боевой лук снова – с такой-то рукой, – заметил д’Аркур. – Ты должен научиться сражаться, как латник. И мне надо еще поглядеть, как ты держишь тот меч.

Правда слов д’Аркура о его увечье причинила больше боли, чем сама сломанная рука. Последние мгновения сражения ожили, как закатный туман на полях родины, вызывая из магических пелен и духов, и демонов.

– Этот меч убил моего брата, – Блэкстоун отхлебнул вина. – Я убил человека, совершившего это. Если я сожму его рукоять, то не смогу сдержать свирепость, рвущуюся из меня наружу.

– Тогда у тебя есть преимущество перед многими. Тебе всего-то надо научиться искусству использовать ее надлежащим образом. Когда будешь готов, я тебя научу.

– Почему? – поинтересовался Блэкстоун.

– Потому что это мой долг, – ответил д’Аркур. – То, что ты должен научиться понимать и чтить.

– Вы сомневаетесь в моей отваге, мессир? – спросил Блэкстоун, чувствуя, как багровеет шея от гнева.

– Нет. Но ты уже больше не тот, кем был, Томас. От тебя никому не будет толку, если тебя не обучить. Думаешь, английская армия примет обратно лучника, не способного натянуть тетиву, человека, не владеющего искусством боя? Тебе повезет, если тебя допустят завьючивать обозных мулов. Ты не глуп, Томас, ты боец. Учись сражаться.

Прополоскав рот, д’Аркур выплюнул вино. Слуга забрал его рубашку и накинул хозяину на плечи плащ, чтобы защитить от сырости и холода осенних сумерек.

Понаблюдав за ними еще минутку, Блэкстоун поднес нож к кожаной повязке, удерживающей лубки. Принялся растирать мускулы, разгоняя кровь, застоявшуюся за последние месяцы, и проверил длину руки. Сжал пальцы в кулак и поглядел вдоль линии прицеливания руки, державшей лук. Как только онемение пошло на убыль, попытался повернуть запястье, будто держа лук. Кости срослись скверно, и предплечье не поддавалось, да притом навеки останется изогнутым. Д’Аркур прав, лучником ему больше не быть, но может статься, Бог даровал ему кривую конечность, чтобы легче было держать щит.

Чувствуя, как пальцы ночного воздуха щекочут кожу, он без посторонней помощи, лишь слегка прихрамывая, вернулся в покой, к Христиане, дожидавшейся у окна.

Графиня Бланш д’Аркур сидела за столом, застеленным скатертью, омывая руки в серебряной чаше, поднесенной слугой, пока другой нарезал и клал еду на ее тарелку. Вытерла руки полотенцем, сосредоточившись на этом действии, одновременно мысленно прикидывая, как же ответить на вопрос, заданный мужем считаные мгновения назад.

– Она спит в его постели? – снова спросил д’Аркур.

– Жан, откуда мне знать?

– Она наша питомица и пребывает на твоем попечении. Итак?

– По-моему, – осторожно произнесла она, – между ними есть некоторое чувство.

– Под одеялами?

Опустив кусок мяса с ножа для еды на тарелку, Бланш деликатно утерла рот, прежде чем пригубить вина.

– Он не спит в кровати. Она говорит, он стаскивает одеяло и покрывало на пол. Он не желает комфорта. Кроме того, я подозреваю, раны препятствуют ему в совершении… – оставив мысль недосказанной, она положила в рот еще кусочек мяса. Жевать – удобный способ избежать перекрестного допроса мужа.

– Раны его не остановят. Я видел это собственными глазами. – Отодвинув тарелку в сторону, он потянулся за вином. – Поговори с ней. Мне не нужно, чтобы в этом доме было зачато внебрачное дитя от английского варвара. Ясно ли я выразился? Несомненно, они скоро до этого дойдут; она своенравная женщина, которой уже надлежит быть замужем. Коли ее отец переживет войну, он сможет перенять эту ответственность обратно. До той поры сие наше бремя.

– Она не бремя. Она выказала силу духа и отвагу, – вступилась Бланш за Христиану.

– И прикипела к англичанину, как стрела к его луку. Ему нужно дать образование, Бланш. Я могу научить его сражаться, но научить его манерам должны вы с Христианой. Он должен уметь сидеть за столом на цивилизованный лад.

– Он простолюдин. Я с самого начала была против его присутствия, – возразила она, оставляя еду. Этот разговор отбил у нее аппетит.

– Неважно. Он у нас. Потолкуй с Христианой, и решите, как вы это осуществите. Он под твоей ответственностью. – Отодвинувшись от стола, д’Аркур швырнул мясо со своей тарелки псам, предоставив жене справляться с нарастающим гневом и недовольством, как заблагорассудится. Как справиться с задачей – ее дело. Он в этом не разумеет.

Истлевающие черепа до сих пор красовались на кольях за воротами замка д’Аркур, с отвисшими челюстями, глазея на стайки облаков, пробегающих перед ликом луны. Плоть их сгнила, птицы обклевали кости дочиста, но они по-прежнему служили предупреждением любой шайке дезертиров или мародеров, что нечего и думать нападать на твердыню. Что ни день, когда сквозь лес пробирались лучи рассвета, Блэкстоун видел из своего окна их безжизненный взор, стерегущий лесную дорогу, ведущую к его свободе. Дни шли за днями, и ощущение, что он в плену, становилось все сильнее. Христиана деликатно отвергала его неуклюжие поползновения. Она делала это без гнева, но как бы мягок ни был ее отказ, он лишь усугублял выбивающее из колеи ощущение потерянности и одиночества. Безмолвие и тьма следовавших за этим ночей начали удушать мысли Блэкстоуна. Французский ландшафт не оживлялся ни огоньком окрестных деревень, и когда звонил богородичный колокол, все семейство Аркур и домочадцы сразу отправлялись в собственную часовню, дабы вознести молитвы в честь Вочеловечения Господня; а затем по вечернему колоколу удалялись в большую залу и собственные покои. Блэкстоуна раздирали противоречивые чувства к Богу, спасшему его и погубившему брата. Серебряный жетон на шее приносил больше утешения, и прохладное прикосновение Арианрод к его губам было единственным благословением, которым он мог выразить благодарность.