Дэвид Гилман - Бог войны

В часы между ударами колокола Блэкстоун расхаживал по коридорам, не обращая внимания на караульных, бормочущих приветствие врагу, живущему среди них. Он зяб от свободно разгуливающего по коридорам ночного ветра, но с радостью принимал это напоминание об иной жизни, проведенной в диких лесах и на вольных пажитях вместе с братом, прежде чем деяние душегубства послало их на войну.

С каждым днем тело его становилось крепче, но рассудок затеял собственную пытку. Эти черепа – его тюремщики. Ему недоставало дружбы лучников с их грубоватыми шутками и смехом, людей, принявших их с братом в свой круг. Ему отчаянно хотелось услышать английский голос, выкрикивающий приветствие или оскорбление, чтобы подбить его на пьяную драку, потратив последний грош на кабацкую шлюху и выпивку. Он тосковал по рокочущему диалекту изготовителя стрел или луков, по брани кузнеца и желчным командам его владыки, сэра Гилберта Киллбера. Они утрачены для него так же верно, как утренний туман уносит с верхушек деревьев. Есть только один способ одолеть эти отравляющие муки – выгнать их с по́том.

Согнувшись в поясе, Блэкстоун поднял вывалившийся из поврежденной стены кусок камня. Поднял вес, испытывая раненую ногу, заставляя свою искривленную руку сыграть свою роль. Ногу защемило, но это всего-навсего рана протестовала против усилия. Нога выдержит, если он будет достаточно осмотрителен, чтобы не порвать не вполне зажившую плоть. Почерневшие швы удерживали разрез закрытым, как зашитые уста еретика. Его левая рука ослабела по сравнению с тем, какой она была, прежде чем немецкий меч перерубил кости. Но кривая рука лишь малость неверна и позволит ему пользоваться ножом или держать щит в рукопашном бою. То есть если он останется в ловушке стен замка д’Аркур и изучит искусство боя. Жан д’Аркур говорил правду; Блэкстоун бесполезен для английской армии, если не сможет сражаться. Придется игнорировать искус, влекущий его, как птицу, вернуться в родное гнездо и узнать, кто пережил великую баталию.

А Христиана? Последние недели он день за днем ощущал ее руки на своем теле, когда она врачевала его раны, как прислуга господина, вот только у нее имелись собственные слуги, и она могла запросто препоручить свои обязанности по уходу любому из них. Но не препоручила. Она ухаживала за ним не только из чувства долга или по доброте, и ее благоуханная близость терзала его неописуемо. Его фундаментальные инстинкты умеряет запрет отца бросать хоть малейшую тень на его верность лорду Марлдону, пожаловавшему ему свободу и дружбу. Но этот семейный обет нарушен, и горький привкус стыда навяз оскоминой в зубах. Память понукала его куда усерднее, чем боль в раненой ноге. Угасить правду о том, что содеял его брат Ричард, невозможно. Кабы только правду можно было забросать землей, как глубокую могилу, укрывшую его изувеченное тело – теперь уже почти обратившееся в один скелет из многих тысяч на поле брани под Креси. Блэкстоун безмолвно принес присягу, что больше не позволит этим темным посланцам самообвинения терзать себя. Истина проста: Томас Блэкстоун выжил, его раны исцеляются, силы возвращаются. Его способность сеять урон врагу пошла на убыль, но ненадолго. Человек, некогда бывший его противником – а возможно, втайне и остающимся таковым, – протянул руку в качестве наставника, дабы исполнить повеление английского короля. И когда мутные воды рассудка начали проясняться, Блэкстоун осознал, что обрисовывается план, показывающий ему путь в будущее. Все случившееся до этого момента станет источником силы, каменной твердыней, которую не сокрушить больше никаким раскаяниям или сожалениям. Он научится сражаться как латник и оправдает пожалованную ему честь.

Вооружившись молотом камнетеса, Блэкстоун принялся строить стену.

К исходу осени войско английского короля все еще осаждало Кале, потому что Эдуард твердо вознамерился заручиться портом, который станет для него вратами во Францию. На заболоченные земли вокруг стен города то и дело накатывался прилив, вынуждая англичан регулярно переставлять палатки и фургоны вперед-назад, и, несмотря на старания короля, с мертвой точки дело никак не двигалось. Осада оказалась затяжным и прискорбным предприятием.

Хлеба в тот год не уродились из-за не по сезону сырой погоды, а суровая зима усугубила страдания французов, и без того истерзанных фуражирами английской армии, рыскавшими по стране вдоль и поперек. Новости добирались до замка в далеком нормандском захолустье неспешнее улитки, но порой вести приносили ретирующиеся рыцари, покинувшие французского короля и направлявшиеся в свои имения ради защиты своих семей от частей английской армии, контролировавшей всю Юго-Западную Францию. В руках французов осталась только дорога из Бордо на север в Париж. Если Эдуард сумеет сомкнуть северную и южную челюсти и взять Париж, корона достанется ему. Но только не в этом году. Еще были французские владыки, бравшие сторону Эдуарда и принимавшие плату за верность в то самое время, когда трупы аристократов и принцев, павших под Креси, извлекали из могил на погосте цистерцианского аббатства Валуар, где Эдуард сперва похоронил их после великого сражения. Король Филипп устроил для них похороны со всеми почестями и почтил их семьи, – но имения их остались без властителей, и разлад и недовольство дохнули на многие знатные французские фамилии студеным северным ветром.