Дэвид Гилман - Бог войны

Мёлон подъехал ближе к Блэкстоуну.

– Сие неразумно, и мы не можем выставить дозор в столь большой деревне. Пора возвращаться. Мы уже миновали полпути, чаю.

Но Томас уже спрыгнул с седла.

– Господин Томас! А ежели беда?

– Нассать на них! – рассмеялся Блэкстоун, проговорив это по-английски, чувствуя всплеск радости от матерщины на родном языке, и, снова перейдя на французский, приказал: – Ждите меня.

Не успел кто-либо и слова молвить, как он уже шагал через загон для скота, где от тел волов в холодный воздух поднимался парок. Несмотря на смрад животных и помоек, он различал ароматы стряпни. Прочавкав через двор, он увидел дымок, вьющийся над вентиляционным отверстием в верхнем этаже амбара. Поплотнее закутавшись в плащ, который дала ему Христиана, начал одолевать деревянные ступени приставной лестницы по одной, толкая себя вверх силой правой ноги. Когда он добрался до верха лестницы, от усилия пот сбегал ручейками вдоль хребта. Толкнув дощатую дверь, он заглянул во мрак чердака. Потребовалось лишь мгновение, чтобы движение внутри уведомило его, что с полдюжины мужчин и женщин сидят, скорчившись, вокруг огня и подвешенного над ним закопченного горшка. Подобное он не раз видел в родном селе в Англии. Совместная трапеза над хлевом посреди зимы. Место, где вилланы и вольные селяне могут потолковать о жадности аббата, о зверствах констебля и ненавистной десятине помещика. В своем убогом житье они не знали ничего, кроме своих весей или графств, и обычно разговор вертелся вокруг сломанного плуга, охромевших волов, неспособных проложить борозду, или о том, на какую глубину надо сеять в этом году озимый ячмень, не уродившийся в прошлый раз. Суровая погода – либо воля Господня, дабы они молились усерднее, либо дьяволово проклятье за чьи-то проступки, пьянство или прелюбодеяние. Это пристанище, укрывающее от глаз и ушей управляющего поместьем или старосты.

Появление Блэкстоуна напугало крепостных – мужчин и женщин, собиравших навоз, рубивших дрова и подметавших дворы. Даже дворовая челядь занимает более высокое положение, чем эти люди, отмахивающие что ни день многие мили до поместья ради своей черной работы в уповании, что на них не нападут разбойники, лишив и тех крох, что остаются у них после уплаты непомерных десятин и пошлин.

Сгрудившиеся люди подскочили на ноги, потупив взоры, женщины преклонили колени, а мужчины поклонились, поспешно облизывая капли похлебки с губ. Томасу внезапно стало не по себе из-за вторжения. Но он уже вошел и теперь не знал, куда себя деть. Некоторые бросали опасливые взгляды на его изукрашенное шрамами лицо, считая увечье каиновой печатью. Над селянином вечным сумраком нависает предостережение священника, подкрепленное рассказами о возмездии, что надо отдавать матери-церкви больше. Блэкстоун понял, что если повернется, не обмолвившись ни словом, это поселит в сердцах этих людей страх, что их недобрые высказывания о своих господах были подслушаны.

– Я учуял запах харчей, – неловко проговорил он. – Давненько я не едал похлебки.

Богачи питаются мясом, а силу для сражения или тяжких дневных трудов дает ячмень, и Блэкстоун стосковался по нему с той поры, как начал поправляться в тесном мирке замковых покоев и коридоров. Он ступил ближе к горшку.

– Что здесь? Горох и ячмень?

Одна из женщин ступила вперед, по-прежнему пряча глаза.

– Да, господин.

Ее почтительность застала его врасплох, усугубив неуют оттого, что к нему относятся как к человеку высшего ранга. До него внезапно дошло, насколько отличаются его одеяния от лохмотьев этих чумазых селян, перемазанных присохшей грязью и навозом.

– Можно ли отведать?

Вопрос породил немедленную реакцию. Страх был написан на их лицах.

– Господин, у нас нет ничего такого, чего иметь нам не надлежит, – пролепетала женщина. – Убогий пирог из свиных потрохов и овощи, каковые нам дозволены.

– Не бойтесь, я здесь не за тем, чтобы поймать вас. Коли вы добыли силками господского кролика или выловили рыбу из его реки, мне нет до того дела, – проговорил он. Медленно протянул руку и взял деревянную ложку из руки женщины, почти физически ощутив, как ее трясет.

– Господин, негоже. Она касалась моих губ, – мямлила она, упрямо не выпуская ложку из рук.

Увидев трепет замешательства на их лицах, он все-таки отобрал у нее ложку и погрузил в кипящее варево, выгребая разваренные зерна.

– Женщина, я вовсе не владыка поместья, я простолюдин, возвышенный дланью моего принца.