Дэвид Гилман - Бог войны

Уильям де Фосса, продравшийся сквозь деревья, беспомощно наблюдал, как юный англичанин встречает нападение вепря. Как только Блэкстоун прикончил кабана, де Фосса спешился, избавил лошадь друга от страданий ударом ножа, а затем помог д’Аркуру выбраться из-под мертвого животного. Вскоре подоспели и остальные. Спешившись, Луи де Витри увидел, что больше ничего нельзя поделать, картина бойни говорила сама за себя и в разъяснениях не нуждалась. На поляну выехала Бланш д’Аркур, понукая свою упирающуюся лошадь, всполошенную запахом смерти. Вознося благодарения Господу, муж и жена обнялись. Поднявшись на ноги, Блэкстоун, не задумываясь, поднес свой талисман к губам и поцеловал кельтскую богиню в благодарность за защиту. Быть может, подумал он, Бог дозволяет ангелам и богиням распоряжаться в его царстве, дабы они могли прикрывать подобных ему, постоянно грешащих недостатком усердия в молитвах и питающих сомнения в его существовании. Очистить испачканный клинок нехитро, и когда он распустил змеиный узел и повернул запястье, клеймо бегущего волка под гардой будто пришло в движение, бросаясь на жертву. Блэкстоун пятерней прочесал спутанные волосы, прилипшие к крови на лице, а затем утер руку.

Собрались слуги и оруженосцы, псари взяли издохших собак на руки, а Анри Ливе приказал им уложить погибшего на телегу, чтобы доставить его в замок для погребения.

Бланш повернулась к Блэкстоуну.

– Есть старая французская поговорка, Томас: «Благодарность – память сердца». Прими мою благодарность.

Чуть отстранив жену, Жан д’Аркур заковылял к Блэкстоуну на глазах у всех.

– Ты не ранен, Томас?

– Нет, мой господин, но от меня смердит, – ответил он, недоумевая, к чему смущенно городит подобную чушь.

Улыбнувшись, д’Аркур взял Томаса за плечи и притянул его лицо к себе. Дабы облобызать в обе окровавленных щеки.

Блэкстоун едва смел поверить, что удостоен знака дружбы и любви, которые не раздают налево и направо.

– Надо быть живым, чтобы обонять собственный смрад, мой друг. Тебе нужна горячая ванна, надушенная ароматом сухих лепестков роз и лаванды.

– Я не принимал ванны ни разу в жизни, мессир, – промолвил Блэкстоун.

– Тогда самое время, – сказал ему д’Аркур.

К моменту возвращения охотничьего отряда в замок ни мертвые собаки, ни погибший псарь уже нимало не заботили дворян. Заменить виллана проще, чем собак; куда важнее, что рождественский стол украсит добытая голова вепря, а его туша будет поджарена на вертеле. Слуги возрадовались благополучному возвращению своего господина, и дворецкий воздал хвалу охотничьей сноровке своего господина. Когда женщины удалились, чтобы заняться своим платьем, д’Аркур, не обращая внимания на боль в ноге, триумфально протопал вверх по лестнице, будто победоносный Цезарь. И обернулся к Блэкстоуну, стоявшему у конюшен.

– Томас! Мы передохнем, а после молебна отобедаем. Присоединишься к нам? Конечно же да! Боже мой, вот зададим праздник!

Ответа он дожидаться не стал, да тот и не сорвался с губ Блэкстоуна. Он бы предпочел остаться в гуще хлопот среди конюхов и конюшенной прислуги, принявшихся ухаживать за лошадьми. Христиана осмеяла его, а после убийства пробовала подойти, но он отвернулся от нее, чувствуя поселившееся глубокое, тревожное неудовлетворение. Запах конюшен и пота лошадей вызвал у него желание взяться за уздечку и энергично растереть коня соломой. Во рту тяжкий запах животных смешивался с затхлым металлическим привкусом крови. Жизнь сельского каменщика покидала его, будто блекнущее сновидение. Медлительная, живая смерть, где не за что уцепиться. Даже слуги д’Аркура, лихорадочно трудившиеся во исполнение требований своего владыки, видели в нем чужака. У них тоже есть своя иерархия. Старшие отроки пинали и лупили младших, а конюхи, не стесняясь в выражениях, распекали прислугу. Повинуйся и живи во страхе.

Погрузив рукоятку Волчьего меча в поилку для лошадей, он оттер засохшую кровь. Я залег на ничейной земле между двумя армиями, думал он, наблюдая, как пажи усердно чистят оружие своих господ, как прислужники рьяно чистят и кормят лошадей, а затем меняют им подстилку, вилами наваливая в стойла свежее сено. Принялся тереть крепче, указательным и большим пальцами сковыривая темные пятна. Ты один, Томас Блэкстоун, и лучше тебе научиться принимать это, твердил назойливый голос в голове. Ты не аристократ и не крестьянин, ты существо, рожденное из крови и страха. И гнева, не забудь про гнев, сказал он себе. Тряхнул головой, отвечая на собственные сомнения: я всегда останусь каменщиком и лучником. Мне незачем присоединяться к чужой охотничьей своре. Я буду делать то, чего ждали бы от меня отец и сэр Гилберт.