Георгий Марков - Строговы

– Может, уснул старый хрыч. Почему он не остановил нас, когда мы через ограду прыгали?

– Да ведь он на ухо туговат. Не слышал. Постой, я сейчас посмотрю, – проговорил Архип и, осторожно ступая, направился к крыльцу.

– Спит, сердешный, – возвратившись, сказал Архип.

Пока Архип ходил смотреть, спит ли Маркел, Матвей сообразил, что по высокой лиственнице, вершина которой закрывала один из пролетов, где висели маленькие колокола, можно подняться вверх и перебраться на колокольню.

Они подошли к лиственнице, и Матвей, ловко карабкаясь, стал подниматься вверх.

В притихших избах уже ждали набата. Люди сидели одетые, с мешками в руках, у многих во дворах стояли запряженные в телеги и оседланные лошади. С каждой минутой ожидания нетерпение росло и вот-вот готово было прорваться.

Взбираясь по лиственнице, Матвей слышал, как внизу, под косогором, в каком-то из дворов хлопали дверями и скрипели воротами. Видимо, люди, ожидая набата, уже отчаялись и стали выказывать свое нетерпение.

«Ну, ничего, потерпите, недолго вам осталось ждать», – подумал Матвей и, сильно сгибая вершину лиственницы, схватился за перила колокольни.

Архип стоял на земле и, задрав голову, старался разглядеть, что делает Матвей. В руках он держал зипун, снятый с плеч на случай, если Маркел проснется и подымет тревогу. Вскоре Архип увидел, что Матвей спускается вниз.

«Все пропало. Не достал!» – подумал Архип. Но когда Матвей спрыгнул с дерева, Архип увидел в его руках веревку.

– На колокольню подняли, гады! – проговорил Матвей, тяжело переводя дыхание.

Веревка была длинная, ее хватило до первого черемухового куста. Оба встали рядом и дернули за веревку. Первый удар получился глухой. Но со второго и третьего звучный набат прорезал гулкую тишину. Маркел вскочил и, ничего не понимая, растерянно заметался около запертой двери на колокольню.

Перескочив через оградку, Матвей и Архип выбежали на косогор и остановились. Гул, исходивший от большого колокола, все еще не прекратился и плыл, сотрясая воздух. Село переполошилось, как во время пожара. По улицам мчались верховые, бежали пешие.

Матвей побежал к своему дому, но ни Анны, ни Артема с Максимкой уже не застал. Они выехали со двора, едва заслышав первый удар в колокол.

Улица была забита людьми и лошадьми. Матвей прыгнул в первую попавшуюся телегу. Телега была Силантия Бакулина. Бородач, увидев рядом с собой Матвея, стал понукать лошадь, пытаясь обогнать передних, но это ему не удалось. Широкая улица оказалась тесной для этого живого потока. За селом, когда все сгрудились у моста, Силантий, понимавший, что им с Матвеем надо приехать раньше других, сбоку въехал на мост и, очутившись на другой стороне речки, на гати, стал нахлестывать лошадь. Однако опередить всех не сумел. Некоторые ехали так быстро, что за ними едва-едва успевали верховые. Скоро стало видно кедровник. Окруженный мелким березняком, он высился на земле черной громадиной и казался недоступным.

Матвея беспокоила все та же мысль: «Предупредили Евдокима с Демьяном или нет? И если предупредили, отступят они или в драку ввяжутся?»

Вдруг раздался выстрел, лошади шарахнулись в сторону, какая-то баба завопила:

– Ой, убили!

Потом прогремело еще несколько выстрелов, но ни выстрелы, ни вопли бабы никого не остановили.

Матвей и Силантий оставили в березнике лошадь и побежали туда, откуда доносились выстрелы. В это время послышался крик:

– Мужики, стяжки берите!

Матвей по голосу узнал Мартына Горбачева.

Выхватив ружье из рук Силантия, он побежал на голос Мартына.

Анна наступала на кедровник вместе с ватагой баб и ребятишек. С криком они бежали по чистой поляне, стараясь уклониться подальше в сторону от того места, где полыхали короткие, ослепительные вспышки выстрелов. Когда они почти вплоть подбежали к кедровнику, на них наскочил верховой. Рослая лошадь под ним, как бешеная, фыркала и храпела. Верховой поскакал прямо на людей с криком и грубой бранью:

– Назад! Назад!

Но никто назад не повернул. Верховой метался по поляне, не в силах сдержать людей. Анна бежала, подталкивая вперед Артема и Максимку и стараясь, чтобы они были у нее на виду. Но вдруг она почувствовала, что лошадь сзади приближается к ней и горячим дыханием обдает ее шею. Она обернулась и увидела освещенное месяцем перекошенное злобой лицо отца.

Видя, что лошадь вот-вот подомнет ее под себя, Анна схватилась за поводья и, поджав ноги, повисла. Лошадь встала на дыбы, но Анна не отпустила поводьев.