Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Он наклонил голову, помахал мне на прощанье рукой, и я был отпущен.

После этого я отправился в приёмную матери. Она всё ещё была красивой женщиной. В её глазах, лице и прежде всего в её высокой фигуре было столько величия, что люди не могли не склонить перед ней голову, даже если бы встретили её, в одиночестве бредущей по улицам в одежде жрицы.

Когда я вошёл к ней, она восседала в кресле, украшенном цветной инкрустацией. На подушечке возле ног лежала её любимая собака, а по левую руку стояла, преклонив колени, чернокожая рабыня с веером в руках. Справа находился её секретарь, жрец.

— Как твои дела? — спросила она. — Что делает твоя жена? — Увидев, что я медлю с ответом, она улыбнулась: — Я понимаю, что ты пополняешь свой гарем, но, кажется, твоё сердце завоевала иудейка? Мне нравится Айза. Тебе не делает чести, что ты так быстро забыл Гайю, которая отдала за тебя жизнь.

— Это не так, матушка, — возразил я.

— Если бы не эта Сарра с её жёлтой кожей...

— У неё вовсе не жёлтая кожа, у неё тело белее самого благородного мрамора, — прервал я её.

— Если бы не появилась эта Сарра с её жёлтой кожей, — не отступала она, — я сегодня дала бы тебе очень красивую рабыню-финикийку, которую твой отец несколько дней назад получил в качестве дани вместе с золотыми сосудами. Ты никогда прежде не видел такой красоты... Но, похоже, иудейка тебе милее...

— Это ложь, — настаивал я, — что у иудеек жёлтая кожа.

— Ты рассуждаешь, как ребёнок из самого низкого сословия жрецов, — сказала она, пожимая плечами. — Разве тебе неизвестно мнение наших жрецов, что жёлтый народ многочисленнее и могущественнее нашего?

— Ах, матушка, — ответил я почти с насмешкой. — Иудеи бежали из Египта, когда взорвался остров Каллисто. Они всё ещё ищут себе страну, блуждают по пустыне, мечтают о новой родине. Откуда у них могущество и богатство?

— Не забывай, — заметила она, — что иудеи унесли из Египта больше сокровищ, чем можно добыть трудом нескольких поколений. Говорят, будто дочери этого народа скорее выберут смерть, нежели согласятся разделить ложе с иноземцем, которого не любят. А если и отдаются, то с единственной целью — расположить его к себе и использовать в собственных интересах.

— Матушка! — вскричал я с негодованием. — Ты ошибаешься!

— Сын мой, — задумчиво ответила она, — кому высокомерие и гордость мешает прислушаться к мнению благоразумных советчиков, того вскоре постигают беды, и счастье от него отворачивается.

Я возразил:

— Для тебя я по-прежнему маленький мальчик. Не забывай, что мне уже скоро тридцать.

— Да, да, — пустилась она в философствования. — Жизненные впечатления не накапливаются у тебя, словно бесценное достояние, — они больше напоминают брошенные в землю семена, готовые дать всходы. Знаешь, не далее как вчера один жрец, которого я очень ценю, изрёк мудрые слова: «Нужно всячески стремиться к тому, кто умён и честен, быть начеку с тем, кто умён, но лжив, сочувствовать тому, кто глуп и честен, и всеми силами избегать того, кто глуп и лжив». Твоя иудейка глупа... — Она замолчала, испытующе поглядела на меня и закончила: — ...лжива.

— Почему ты так решила? — озабоченно спросил я.

— Она глупа, полагая, что сможет надолго обрести с тобой счастье, будучи рабыней. Возможно, заметь это себе, что она влюблена в тебя и в то же время интригует, чтобы только использовать тебя в своих целях. Айза рассудительнее и мудрее. Эта новая рабыня лжива, иначе она никогда не разделила бы с тобой ложе. Ах, — вздохнула мать, — когда ты только поумнеешь? Твой отец, царь, серьёзно озабочен.

Я вопросительно поднял на неё глаза и, чтобы успокоить, мягко коснулся её руки, и она едва слышно, так что я с трудом разобрал, как бы про себя сказала:

— Среди жрецов волнение. Они могут выступить против твоего отца.

— Против отца? Но почему? Что за причина?

— Их целых три, — саркастически ответила она. — Первую зовут Минос, вторую — Сарпедон, а третью — Радамант.

— В чём же жрецы упрекают сыновей царя?

— Ты — cловно дитя, тебя больше интересует охота, азартные игры и красивые женщины. Сарпедон — очень вспыльчивый, совершает немало глупостей, скоро твой отец уже не сможет оберегать его. А младший твой брат, Радамант, всей душой отдаётся самым необычным религиозным культам, поэтому его с негодованием отвергают. Вас трое сыновей, и ни один не годится в наследники твоему отцу. Что же будет с престолом?

Оказавшись снова в своих покоях, я не мог найти себе места, мечась, словно затравленный зверь. Передо мной возникло лицо отца, словно он был у меня в комнате. Он снова и снова заводил речь о Крите, направляя на него мои мысли.