Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Я был обидчив и не мог скрыть негодования:

— Жрецы богаты. Они едва ли не каждый день получают пожертвования, так что в состоянии сами позаботиться о рабочей силе. А крестьянам приходится тяжело, и не найдётся среди них ни одного, кто не обрадовался бы рабу, который может облегчить его труд!

— Крестьянам и положено трудиться — такой их удел, а верховный жрец мог бы ещё лучше служить богам, зная, что его поля дадут хороший урожай...

— Ты, кажется, пьяна, — резко возразил я. — Тот, кто вступает в разговор с пьяным, не уважает себя! Конечно, ты пьяна, — повторил я, — ибо сама не знаешь, что говоришь!

Этот разговор раздосадовал меня и навёл на мрачные мысли... Я совершенно забыл о крестьянине, ждавшем от меня помощи на внутреннем дворе. Когда я поспешил к нему, словно из-под земли вырос Манолис и затеял разговор о священной роще.

— Там обитают боги, — с пафосом сказал верховный жрец. — Если ты выделишь нам рабов, люди ещё больше уверуют в ту силу, которая определяет всю нашу жизнь.

— Астрологи тоже рассуждают о некой силе, — возразил я. — Какая из них воздействует на нас больше? Та, что исходит от богов, или та, которую порождают звёзды?

— Возвыситься над страданиями, над заботами повседневности помогают человеку только боги, — изрёк он, и я поверил в его искренность.

— Один крестьянин просит меня о помощи. Страдания и нужда согнули его спину. Почему ни один бог, ни одна звезда не помогли ему?

— А что, если страдания, которые он испытывает, служат предостережением? Ведь только тьма позволяет нам судить о существовании света... Разве не так?

Во внутренний двор мы вышли вместе. Крестьянин продолжал стоять на коленях, а увидев нас, тотчас упал ниц.

— Минос, помоги... — шептал он.

Я поднял несчастного, но верховный жрец попытался встать между нами. Казалось, он не желает, чтобы крестьянин поведал мне о своих заботах. Может быть, у того были причины пожаловаться на кого-нибудь из жрецов?

— Как твоё имя? — cпросил я, оглядывая бедняка.

— Ану, благородный царь...

Манолис опять попробовал оттеснить крестьянина, разразившись глубокомысленной тирадой:

— В нас присутствует и добро, и зло. Мы должны бороться со злом, и прекращать эту борьбу нельзя никогда. Так угодно богам. Если бы они посылали нам всегда только радости, мы сделались бы надменными и неразумными и никогда не достигли бы зрелости. Борьбу со злом внутри нас и вокруг нас мы выигрываем только в том случае, — теперь он смотрел на крестьянина почти с угрозой, — если взываем к покровительству богов. Если мы молим их о помощи, они защищают нас. Однако боги никому не навязывают его счастья — каждый волен самостоятельно решать свою судьбу. — Он огляделся по сторонам, сожалея, видимо, что у него так мало слушателей. — Изрыгай проклятья — и они будут омрачать твой путь. Благословляй сам, и в ответ будешь получать благословения. Благодари, и всегда будешь испытывать благодарность — за каждый луч солнца, за каждый глоток чистого воздуха!

— Благословенный Минос, — прервал его крестьянин, обратившись ко мне, — я живу в уединённой долине. Источники, из которых брали воду для полива земли ещё мои предки, постепенно иссякают. Страшное наводнение опустошило землю, а пепел погубил леса. Между источниками и лесами существует, наверное, какая-то связь. С тех пор как высохли леса, источники вконец оскудели. Я уже не в состоянии платить налоги, и нужда погнала меня к писцу. Я просил его об отсрочке. Я сказал, что мы голодаем и ходим в лохмотьях. В ответ он упрятал меня в темницу. Моя жена умерла от горя, а двое моих детей — от голода. — Он замолчал и облизнул пересохшие губы. — Когда я заболел, писец передал меня врачу. Помоги мне, Минос, — снова взмолился крестьянин, утирая тыльной стороной ладони выступившие слёзы.

— Чем я могу помочь тебе? — спросил я. Сердце у меня сжалось от сострадания к бедняге.

— Этот врач осмотрел меня в тюрьме и сказал, что причина болезни в том зле, которое сидит во мне, и решил его вырезать. А меня тяготит лишь многолетний голод да слёзы тех, за кого я отвечал. Никакого зла во мне нет, клянусь тебе! — воскликнул он. — Врач ничего не хочет слушать. Он ещё и жрец, знает много, почти всё, только не признает чужих страданий. Хотя нет, признавать — признает, да только упивается ими, словно бражник вином.

— Рассказывай дальше! — приказал я.

— Этот врач мучает нас и радуется, когда мы корчимся и кричим от боли. Раньше, промывая рану или приступая к операции, он заранее давал больному питьё, которое снимало боль или на некоторое время погружало страдальца в сон. А несколько лет назад он заявил, что умеет заговаривать боль. Но его слова не помогают, и больной, хоть и связан, извивается и кричит так, что его слышит вся деревня. Мы всё больше убеждаемся в том, что врачу доставляют удовольствие вопли людей, которых он режет. Если он наслаждается страданиями людей, словно вином, значит, он сам болен, Минос, и посерьёзнее тех, кто ищет у него облегчения своих страданий. Когда видишь, как сияет его лицо, пока он орудует своими ножами во вскрытом теле больного, становится просто страшно! Он наш палач, а мы — его жертвы!