Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Мои размышления прервал верховный жрец. Манолису стало известно о захвате рабов в Ливии, и он потребовал, чтобы я отдал ему половину невольников.

— Боги имеют на это право! — воскликнул он.

— Боги? — насмешливо переспросил я. — К чему же им рабы?

— У нас, жрецов, есть поля, принадлежащие храмам. Они требуют возделывания и ухода, как и твои собственные...

— Выходит, рабы нужны вам, а не богам?

— Мы служим богам, мы — их посредники и должны заботиться о том, чтобы их почитали.

Глаза Манолиса угрожающе блестели... Не было ли в его словах предостережения? Такие же глаза были у того верховного жреца в школе жрецов, когда я отказывался целовать ему руку.

Исполненный презрения и не скрывая угрозы, я ответил ему в тон:

— Я не крестьянин и не пастух, чтобы бояться богов. Слишком часто я замечал, как твои жрецы, когда народ этого не видит, пинают священных быков ногами. Ведь это просто смешно, Манолис: на улице, при людях, вы падаете перед быками на колени, представляя их святыми, а без посторонних свидетелей ведёте себя с ними по-другому. Почему боги не карают вас? Почему боги не гневаются, когда иноземные моряки не проявляют к ним почтительности и оскверняют священные рощи и священные деревья? Почему вы сами так мало почитаете быков? Ходят слухи, что ваши ритуалы посвящения нередко превращаются в разнузданные оргии. Крестьяне, — продолжал я, — склоняют голову при входе в храм. А рабочие уже сомневаются. Писцы же просто обманывают богов — не вас: ведь и ты требуешь рабов для богов, а не для себя лично. Объявление того или иного места святыней служит исключительно для того, чтобы не дать похитить твоё золото, а также золото многих твоих жрецов. — Манолис порывался возразить, но я остановил его движением руки. — Мы порочим богов египтян, они насмехаются над нашими. И всё же пока ни один из египетских богов не наказал нас. И никто из египтян, поносивший наши святыни, не понёс кары от наших богов.

— Будем считать, царь, что я не слышал твоих слов, — испуганно прошептал верховный жрец. — Я буду просить богов забыть то, что ты только что сказал.

Оставив его, я вышел в соседнюю комнату и выпил вина. Оно подбодрило меня и дало силы проигнорировать высокомерие жреца. Опустошив второй кубок, я пришёл к выводу, что вёл себя не слишком мудро. С досады я приложился прямо к амфоре. Вскоре я окончательно захмелел, но тем не менее решил впредь высказываться более осторожно и не совершать опрометчивых поступков. «Никогда не говори всего, что знаешь, — вспомнилось мне, — но всякий раз знай, что говорить...»

В детстве мне внушали, чтобы я учился владеть собой. Я не имел права показывать, что обрадован или опечален. Теперь пришло время проявить терпимость и дипломатичность, если я не хочу, чтобы жрецы сделались государством в государстве.

Меня попросили присутствовать у жертвенного алтаря по случаю церемонии погребения одного министра, имевшего большие заслуги.

Место, где совершались жертвоприношения, было окружено толпой верующих. Какая-то мать с грудным младенцем пробралась к лестнице, намереваясь поднять цветок, положенный туда, вероятно, в дар богам.

Верховный жрец, стоявший поблизости в ожидании своего выхода, с возмущением поспешил к ней и ударил ногой в лицо...

Я не стерпел: охвативший меня гнев оказался сильнее, чем стремление проявлять терпимость и благоразумие.

Хотя я понимал, что нарушаю атмосферу траурных торжеств, я закричал на верховного жреца, словно на последнего раба:

— Если бы какой-нибудь слуга в моём дворце осмелился пнуть ногой суку, вскармливающую молоком своих детёнышей, я велел бы наказать его бичом. А ты ударил женщину с ребёнком. Была ли у тебя когда-нибудь мать, или ты появился на свет в стае волков?! Запомни, лицемер, то, что тебе следовало бы знать самому: мать на Крите — святое слово. Каждый критянин до конца своих дней чтит любую мать!

Вечером я снова пил. Я горько сожалел, что не сумел сдержаться и в гневе поступил неразумно. Как я решился оскорбить верховного жреца во время священного ритуала?

Если бы было можно, я бы отдал год своей жизни, чтобы он не услышал сказанных мною недобрых слов.

Неужели я выдал себя? Неужели проговорился, что не испытываю доверия к жрецам?

Я сделал Манолиса своим врагом. А это, я прекрасно понимал, было более чем глупо.

Я опять жадно опорожнил кубок с вином, словно умирал от жажды. Понимая, что выпитое расслабляет меня, я тяжело вздохнул и поклялся самому себе никогда больше не перебарщивать.