Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Сарру, деловито хлопотавшую в комнате, я почти не замечал.

Сарра почувствовала моё настроение. Она уселась на маленькую скамеечку и, взяв в руки арфу, заиграла для меня детскую иудейскую песенку.

— Человек похож на арфу, — сказала она, поглядывая на меня, а её пальцы продолжали извлекать мелодичные звуки. — У него много струн, и чтобы играть на них, необходимо пользоваться всеми десятью пальцами. Однако у большинства их всего пять, и в этом заключается трагизм.

— Всего пять? — спросил я.

Она кивнула.

— У большинства женщин пальцев всего пять — второй рукой им приходится украшать себя, краситься и натираться благовониями.

— У многих мужчин их тоже всего пять, — возразил я. — Одной рукой они обычно носят тяжести, а то приходится пользоваться для этого и обеими руками. Ты видела, какая нужда царит в деревнях? Ты видела убогую жизнь в мастерских ремесленников? Угольщик грязен и чёрен, все руки у него в мозолях, а трудится он день и ночь. У ткача спина колесом, маляру трудно разлепить склеивающиеся пальцы, которые к тому же ещё изъедены известью. Гонец, расставаясь с семьёй, вынужден оставлять завещание, потому что в пути он рискует повстречаться с разбойниками или наступить на змею... — Неожиданно меня осенило: — Единственный, кому труд доставляет радость, это писец. Умеющий писать открывает для себя мир. Ему светло даже в самой тёмной каморке. Искусство письма важнее всех прочих занятий. Кто не владеет им, поверь мне, Сарра, не живёт, а прозябает, даже если досыта ест. А ты умеешь писать?

Она отрицательно покачала головой.

— Я попала в рабство ещё ребёнком и с тех пор, как себя помню, должна была прислуживать, гнуть спину и повиноваться. У меня были мудрые учителя, однако они научили меня только священным словам.

— Тогда тебе нужно быстрее выучиться писать.

— Зачем?

— Чтобы найти себя, познать себя. Ты умна и должна этим воспользоваться.

— Ты будешь на празднике? — спросила она и, не дожидаясь ответа, снова запела, аккомпанируя себе на арфе.

Каждая клеточка моего естества противилась тому принуждению, которое сквозило в помыслах и поступках Сарры. Вдруг одежда соскочила с плеч Сарры, обнажив её груди. Преднамеренно или случайно? Разве Сарра не знала, что может в любой момент соблазнить меня? Несмотря на свои тридцать шесть лет, Сарра была ещё очень хороша. Многие женщины в этом возрасте уже блекли, покрывались морщинами и начинали полнеть. Мой брат в Фесте любил женщин тучных, а Сарра была изящной и напоминала скорее девушку, нежели зрелую женщину. Это в полной мере соответствовало моему чувству прекрасного. Её женственность в очередной раз победила меня, и я отправился с Саррой на празднество.

Я воспользовался поездкой, чтобы посетить владения богатых тамошних жрецов. Осмотрев одно из них, я обнаружил, что поля хорошо возделаны, а крестьяне и рабы кажутся довольными жизнью. Я вполголоса заметил, что всё имеет ухоженный вид и критиковать управляющего не за что.

— Что ж тут удивительного, — отозвался Прокас, сопровождавший меня в поездке. Он часто давал мне хорошие советы и стал моим добрым другом. — Что ж тут удивительного, если не нужно платить налоги, да ещё получаешь пожертвования!

— Люди здесь выглядят довольными, Прокас. Работники счастливы. Разве счастье — в подчинении, а не в свободе выбора своей судьбы? Выходит, этот жрец умеет поставить перед каждым свою задачу, возложить на него ответственность. И не в том ли счастье человека, чтобы храбро нести взятую на себя ответственность?

Я задумался, а Прокас рассудительно заметил:

— Кто ничего не делает, тот ничего из себя и не представляет!

Двигаясь дальше, я посетил храм, надеясь, что не встречу здесь Манолиса.

Нубийцы поставили мои носилки наземь в переднем дворе и затянули непонятную песню, где упоминалась Африка: каждый куплет они заканчивали пронзительным криком.

Я стал недоверчивым, за каждой стеной мне мерещились соглядатаи, а в каждом слове чудилась ложь. Почему рабы так странно пели, входя во двор храма? Уж не намеревались ли они оповестить жрецов или даже предостеречь их?

Не успел я сойти с носилок и привести в порядок своё одеяние, как ко мне подбежали несколько младших жрецов. Они с величайшей почтительностью провели меня в храм, где представили мне божьего сына. Им оказался недалёкий нарумяненный мальчуган, которому поклонялись: он, правда, не понимал этого своим детским умом.

Казалось, этот молокосос, надменно стоя передо мной, ждал, что я стану целовать ему руку.