Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Ещё ребёнком я полюбил землю, и вот теперь я воспринимал её, как прежде, но уже через тело любимой женщины.

Мы не произносили ни слова, понимая, что любые слова бессильны передать наши чувства.

— Я хотела бы иметь от тебя ребёнка, — прошептала она наконец, — ты останешься жить в нём... для меня...

— А что скажет на это Манолис? — спросил я.

— С этого момента он станет ненавидеть тебя и утверждать, будто ты обесчестил меня. Если же ребёнок родится у меня от него, он представит его как дар богов. Вот он какой...

— Тогда нам нужно сделать всё, чтобы этого не случилось.

— Я верю, — сказала она, глядя на облака, плывущие над горами со стороны моря, — что ребёнок, который, если будет угодно богам, у нас родится, станет нашей судьбой.

На следующий день после полудня я велел двум рабам доставить меня в Ираклион. В небольшом лесочке я переоделся в костюм богатого торговца. Несколько часов назад у меня опять побывала Сарра — она снова хлопотала о Донтасе. Я чувствовал, что вокруг меня плетётся сеть интриг. Да и предостережения верховного жреца заставляли меня задуматься. Поэтому я решил, оставаясь неузнанным, увидеть этого Донтаса и его постоялый двор и отправился по улицам пешком.

Квартал Ираклиона, населённый иноземцами, располагался к востоку от порта, по пути в Амнис. Он насчитывал более пятидесяти домов, где жили египтяне, финикийцы, ассирийцы и греки. По хорошему состоянию дорог и каменным жилищам нетрудно было догадаться, что иноземцы — люди состоятельные. В подвалах домов хранилось сырьё, в первых этажах располагались лавки, а над ними обитали владельцы.

Многие здания были украшены фресками. Огромный дом купца из Финикии расписан сюжетами, рассказывающими о том, как опасно занятие его хозяина. Один изображал пиратов, угрожающих торговому судну, другой — ужасное морское чудовище с огромной разинутой пастью, собирающееся проглотить корабль. Дом врача рекламировал искусство своего хозяина, исцеляющего раны и даже возвращающего молодость и красоту.

Особенно оживлённой казалась улица, ведущая к гавани и к складским помещениям. Продавцы воды монотонными голосами предлагали свой товар, крестьяне сидели на корточках у стен домов, разложив на листьях плоды своего нелёгкого труда: виноград, дыни, фиги, огурцы, бобы. Мимо сновали носильщики, ремесленники и просто зеваки. Люди покупали и продавали, торговались, бранились и снова мирились.

Наконец я увидел постоялый двор — большой квадратный дом с десятью окнами на каждую сторону. Я обошёл его кругом, внимательно разглядывая.

Затем я не спеша вошёл во двор, делая вид, будто кого-то ищу, а сам внимательно разглядывал девушек, которые обслуживали посетителей.

Какой-то человек — это мог быть только Донтас — обошёл помещение и, остановившись в дверях, обратился к греческим морякам:

— Ешьте и пейте, дети мои! Таких жареных голубков вам нигде не найти, даже если вы объездите весь свет! Я слышал, будто возле Каллисто вы попали в непогоду. Да, Каллисто! — вздохнул он и повернулся ко мне: — Во время извержения вулкана я был ребёнком. Моё счастье, что я посещал школу писцов в Угарите. Мои родители, братья и сёстры погибли, наш дом превратился в жалкие развалины. Тысячи людей умерли от голода или утонули. — Он невесело оглянулся по сторонам, однако его смышлёные глаза выдавали, что он всего лишь намерен посмотреть, кто его слушает. И он снова обратился к морякам: — Наверное, крестьяне правы, что возводят свои новые деревни на безопасном расстоянии от моря, на возвышенных местах и холмах, до которых морю добраться не так-то легко.

Какой-то моряк поднял свой кубок:

— Вкусное вино, — похвалил он. — Оно с Крита?

— Клянусь честью, мои греческие сынки, я торгую только критским вином.

Лжёт, подумал я, потому что аромат, стоявший во всём постоялом дворе, свидетельствовал о том, что вино было с Кипра или с Родоса: наши вина не обладали таким стойким запахом.

Другой моряк заметил:

— Есть ещё одна причина, что крестьяне переносят свои деревни вглубь страны: там они лучше защищены от нападения пиратов. — Отхлебнув вина, он неожиданно сказал: — Вот что удивительно, — когда-то Крит господствовал над Грецией, а теперь она завладела Критом. Но побеждённый Крит одолел победителя, показав ему, что такое искусство. Когда пришли микенцы, искусство вновь ожило. Критяне даже обратили победителей в свою веру и преподнесли им самый драгоценный дар — передали своё мастерство. Вера критян в богов уходит своими корнями в религиозное мышление греков.