Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

Я очнулся только тогда, когда почувствовал, как чья-то рука убирает мне со лба волосы: рядом со мной стояла на коленях Риана и подставляла мне губы для поцелуя.

Я словно заново родился. Одно только её присутствие возбуждало меня, и я ощутил непреодолимое желание.

Мы не произнесли ни слова, только смотрели друг на друга. Обнявшись, мы очутились в чудесной стране, с наших губ срывался какой-то детский лепет: привычные слова были бессильны выразить то, что мы испытывали.

— Я полюбил тебя с первого взгляда, — признался я, вновь заключая её в объятия...

После её ухода я отправился бродить по дворцу. Мне повстречалась Айза — казалось, она ждала меня. Я одарил её мимолётным поцелуем, сказав, что очень устал. У дверей своей спальни я увидел Сарру.

— Наконец-то тебя опять можно увидеть! — с иронией заметила она.

Её я тоже равнодушно поцеловал в щёку, сообщив, что собираюсь выспаться, потому что завтрашний день сулит мне много работы.

— Не эта ли так называемая верховная жрица, которую ты любил у всех на глазах, так измотала тебя? — усмехнулась она.

Я ещё раз убедился, что во дворце и у стен есть уши. Я был обескуражен, а она продолжала:

— Кстати, то, что Манолис любит только пухленьких девиц, неверно. Тут тебе твоя Риана насочиняла.

Откуда она могла узнать то, что Риана шепнула мне на ухо?

Я перевернул свою спальню вверх дном, пытаясь отыскать потайную дверь, потайное отверстие или любую другую возможность для подслушивания и подсматривания, но ничего подозрительного не нашёл. Затем обследовал две примыкавшие комнаты. Окна там были открыты настежь, так что попасть туда и потом скрыться не составило бы никакого труда. Я припомнил, что мы с Рианой в основном говорили шёпотом, и задумался.

Назавтра я обнаружил, что верховный жрец упорядочил доступ посетителей. Первыми были допущены важные персоны: жрецы, министры, посланцы Финикии, Греции, Ассирии и Нубии. За ними последовали высшие офицеры, судьи, верховные писцы и смотрители кладовых. Они ничего не требовали, а просто изъявляли радость по поводу моих намерений вернуть Криту былую славу. Я чувствовал, что меня загоняют в какие-то сети, которые всё больше стесняют мою свободу. Люди приходили и уходили, и это продолжалось до самого вечера.

На следующий день явились представители среднего сословия. Они пришли с дарами. Купцы с глубоким поклоном складывали перед моим троном драгоценные камни, чудесные ткани, плоды и ароматные травы. Их сменили архитекторы с планами новых зданий. Скульпторы приносили свои проекты и тоже оставляли их у подножия трона наподобие жертвенных даров. За ними потянулись гончары и плотники, кузнецы, литейщики, кожевники, бондари и ткачи. Все они спешили поделиться со мной своими мыслями. К вечеру я ощутил такую усталость, что уже не мог разобраться, что верно, а что нет.

В душе я стал восхищаться верховным жрецом: ведь именно он создал этот незримый порядок, который пошёл мне на благо.

Наконец наступила очередь бедного люда: инвалиды, вдовы, сироты — все просили меня о помощи.

Крестьяне сетовали на плохие урожаи, на бесчинства солдат, на пьянство моряков. Женщина, потерявшая мужа во время обороны Крита от нашего вторжения, просила дать ей денег. Какой-то писец привёл шестилетнего сына, он утверждал, что его жена была изнасилована одним из моих солдат, в результате чего и появился на свет этот ребёнок. Врачи предлагали новые лекарства, что немедленно избавят критян от кожных болезней, которыми многие из них страдают уже два года. Родственники заключённых протягивали прошения о смягчении наказания, а приговорённых к смерти — о помиловании.

Почти два часа ко мне шли одни только женщины. Матери предлагали своих дочерей, если взамен я буду отпускать им каждый месяц по две меры ячменя. Предлагали и себя: поскольку я был царь-бог, они изъявляли готовность разделить со мной ложе на одну ночь. Потому что это было бы для них большой честью, но некоторые хотели получить за это деньги.

На десятый день я уже дошёл до крайности: всё это время я был окружён людьми, что-то просившими у меня или просто глазевшими, словно я был каким-то диковинным животным. Нервы у меня до того расшатались, что я не хотел больше видеть ни свою жену Пасифаю, ни детей, ни Айзу с Саррой. Стоило мне подумать, что Пасифая всё толстеет и стала такой грузной, что её шаркающие ноги слышны издалека, как мне делалось плохо.

Бывали, правда, моменты, когда я скучал по Айзе или Сарре, однако чувствовал себя слишком утомлённым даже для беседы с ними. К тому же Сарра хотела, чтобы её каждый раз завоёвывали заново.