Эдвард Резерфорд - Дублин

Но увлеченные люди спасли его. Йейтс, поэт, находил в нем вдохновение. Хайд, протестант, сын шотландского пастора и немки, основал Гэльскую лигу — Conradh na Gaeilge, — чтобы спасти древний язык от гибели, и теперь изо всех сил распространял его. Он даже вызвал скандал в Тринити-колледже, когда провозгласил, что его миссия — деанглизировать ирландский народ.

Но Вилли казалось, что именно леди Грегори, далекая от светских кругов, взяла на себя самую важную работу. Она не только углубилась в разговорный язык, но и стала изучать туманные и сложные обороты, которые можно было увидеть в средневековых манускриптах, да к тому же собрала всевозможные древние тексты, отыскав в них самые старые ирландские легенды и истории, которые, судя по всему, были записаны почти во времена святого Патрика. А потом перевела их на английский. Первое издание, легенды о великом воине Кухулине, вышло около года назад. Вилли дал почитать эту книгу один из приятелей, и он с жадностью проглотил ее. А вскоре должен был выйти новый сборник.

— Она вернула нас к нашим древним героям, — тихо произнес Вилли.

— Я этого и не отрицаю, — ответил Гогарти и смущенно улыбнулся. — Кстати, вы заметили, что самые большие поклонники ирландского языка носят английские имена? Йейтс, Грегори, Хайд. Но я хочу предложить вам мои наблюдения относительно леди Грегори, их у меня два. Первое касается диалекта. Она утверждает, что приведенный ею диалект принадлежит местному населению Килтартана. Возможно. Но если вы переводите на английский с сохранением ирландской грамматики, то результат выглядит неестественно. Я никогда не скажу в случае какой-то беды: «Великое горе воистину может лечь на меня». И я не могу испытывать теплых чувств к герою, который заявляет: «Не доверить же женщине то дело, которое я ныне держу в руках». Это просто ужасно. И так, страница за страницей, это становится навязчивым и тяжелым. Я вправе на это жаловаться, потому что мое собственное имя, Гогарти, безусловно, гэльское. И я не хочу, чтобы считалось, будто мои предки говорили именно так. А Йейтс, который точно так же увлечен древним ирландским, как леди Грегори, никогда не играет в такие игры. Он пишет на современном английском. Но он великий поэт.

Вилли сидел тихо. Он не знал, что тут можно сказать, но отец Макгоуэн молчать не стал.

— Справедливо в каком-то смысле, — кивнул он. — Но по вашим собственным прекрасным стихам, Гогарти, я вижу, что вам ненавистен простой скучный английский пентаметр. Английский, когда на нем говорят ирландцы, обретает особое богатство и ритмическую красоту. И тем не менее леди Грегори, при всей ее ограниченности, сослужила Ирландии прекрасную службу, так что ей следует аплодировать, а не насмехаться над ней.

— Полностью с вами согласен. Но теперь выслушайте мое второе возражение. Я боюсь такого оживления всего гэльского, какое преподносит нам леди Грегори, потому что это не есть ирландское. — Он замолчал, выжидая.

Вилли нахмурился. Возрождение всего гэльского на самом деле шло гораздо дальше литературы. Для большинства людей это означало еще и возрождение гэльского спорта, вроде древней и благородной игры хёрлинг. А в последние двадцать лет очень много поклонников завоевала Гэльская атлетическая ассоциация.

— Вам не нравится Гэльская атлетическая ассоциация? — спросил он.

— Не в этом дело. Но почему, если члена этой ассоциации замечают играющим в нечто вроде крикета, его тут же изгоняют?

— Вы не должны забывать о некоторой естественной реакции на засилье всего английского, — заметил отец Макгоуэн.

— Я ирландец, — возразил Гогарти. — Ирландец до мозга костей. Но я не желаю, чтобы меня вот так ограничивали. Да и что это вообще значит — быть ирландцем? Значит ли это быть кельтом? Я бы все-таки предположил, что кровь ирландцев — это наполовину кровь викингов, и она стала такой задолго до прихода англичан. А вы знаете, что каждое шестое ирландское имя на самом деле норманнское? Но что меня по-настоящему беспокоит, так это желание, отвернувшись от Англии, замкнуться на своем маленьком острове, отгородиться от большого мира. Но ведь в течение всей нашей истории мы были связаны с дальними берегами, с великой культурой, религией и торговлей католической Европы. Боюсь, из-за этой навязчивой гэльской идеи я, как ирландец, стану чем-то меньшим, чем настоящий ирландец.

И тут случилось самое примечательное за весь обед. Граф хлопнул ладонью по столу.

— А! — воскликнул он. — Ага!