Эдвард Резерфорд - Дублин

Конечно, женщинам платили меньше, чем мужчинам. Иначе мужчины пришли бы в ярость. Но две из трех дочерей тети Вилли уже сдельно работали в пекарне.

— Ну вот, почти пришли, — сказал отец Макгоуэн, когда они повернули на Килдэр-стрит.

На углу стояло здание с арками из красного кирпича и мрамора, как некий пышный восточный дворец, — бастион социального могущества, клуб на Килдэр-стрит. Интересно, подумал Вилли, мог ли отец Макгоуэн войти туда? Пожалуй, нет. Он наверняка и ногой не ступил бы в подобное место, разве что по какой-нибудь крайней необходимости. Об этом клубе Вилли только и знал, что там вполне могли иметься подземные лабиринты и какой-нибудь Минотавр.

Дальше они миновали Национальную библиотеку и Ленстер-Хаус, потом — Национальный музей. Ну, сюда-то заходить было можно. В конце улицы они повернули на Сент-Стивенс-Грин.

— А это отель «Шелбурн», — сказал отец Макгоуэн. — Здесь можно встретить прекрасных людей. — Затем, следуя непонятному для Вилли ходу мыслей, он спросил: — Полагаю, ты никогда не думал о том, чтобы стать священником?

Вилли учился в школе иезуитов. Хотя он частенько оказывался далеко не в начале списка успевающих, Христовы братья учили его старательно. Он ведь считался сообразительным. А значит, был возможным кандидатом в священники в будущем. Ну и священников очень уважали. Семья гордилась бы таким сыном. Не говоря уже о спасении собственной души.

— Мне кажется, я предпочел бы когда-нибудь жениться, — ответил Вилли.

— Ну и ладно, — сказал отец Макгоуэн. — Уверен, у Шеридана Смита нас ждет вкуснейшая еда.

Оливер Сент-Джон Гогарти был чем-то вроде молодого героя. Ученый, поэт, спортсмен. Профессор Махаффи из Тринити-колледжа говорил, что это лучший из всех бывших у него учеников, а он ведь учил и Оскара Уайльда, хотя, конечно, после суда и позорных разоблачений имя Уайльда перестало упоминаться в Дублине. Гогарти трижды получал литературные награды за свои стихи, представлявшие собой вершину поэзии. Преимущественно он пользовался греческим размером, предпочитая его английскому пентаметру, и был большим мастером иносказаний. С дымчато-голубыми глазами и блестящими, густыми каштановыми волосами, он напоминал пусть не греческого бога, но, по крайней мере, древнего ирландского героя.

— Я пытался привести своего друга Джойса, — любезно сообщил он хозяину дома, ставя у стенки свой велосипед. — Но он не захотел пойти.

Шеридан Смит не особо этим огорчился. Он не знал Джойса, но отлично осознавал, что Гогарти, будучи человеком великодушным, постоянно твердил о гениальности этого юноши и старался похвалить его при каждом удобном случае. Однако Шеридан был уверен, что Джойсу далеко до самого Гогарти. Кроме того, Гогарти был джентльменом, а бедный Джойс — нет. Шеридан представил рядом графа и Джойса и порадовался отсутствию юноши.

— Отец Макгоуэн приведет с собой какого-то бедного студента, — сказал он гостю. — Если я буду занят, вас не затруднит пообщаться с ним?

Вилли О’Бирн, подойдя к этому дому, ощутил некоторый трепет. Со стороны отца Макгоуэна, который и сам-то почти не знал Вилли, а просто иногда давал уроки в его школе, было очень великодушно проявить к мальчику такой интерес. Ведь, кроме этого священника и весьма ограниченных средств его собственной семьи, Вилли ничто не поддерживало в этом мире. Когда они повернули на Веллингтон-роуд и Вилли увидел большие богатые дома, смотревшие на него сквозь туман, он вдруг сообразил, что никогда не бывал в подобном доме. Хотя священник прямо не говорил, но было очевидно: он надеялся, что хозяин дома может как-то помочь Вилли. А что, если он произведет дурное впечатление? Не утратит ли тогда священник интерес к нему? Что он должен говорить в этом доме?

— Ты просто наблюдай за всем, — сказал вдруг отец Макгоуэн, как будто прочитав его мысли. — Если к тебе обратятся, вежливо отвечай. Ты отлично справишься. Иначе я и не привел бы тебя сюда. Ну вот, пришли.

Три минуты спустя Вилли, слегка побледнев, молча наблюдал за жизнью другого класса. До сих пор ему не доводилось встречаться с графом.

Граф Бирн, похоже, чувствовал себя не очень хорошо. Это был высокий, худой человек, его черные волосы, тронутые сединой, разделены пробором. Граф носил аккуратные усы. Нос его явно был крупноват для такой изысканной и ухоженной фигуры. Одет он был в новенький двубортный пиджак и брюки с манжетами — моднейшая штучка, которую едва ли видели даже в клубе на Килдэр-стрит, о котором граф мимоходом упомянул. В правой руке граф небрежно держал турецкую сигарету. Карие глаза графа смотрели мягко и меланхолично на любого, с кем он говорил. В данный момент это был молодой Гогарти, который явно не считал графа стоящим намного выше себя. В ответ на вопрос Гогарти о происхождении его титула граф тихо ответил: