Айбек - Навои

На третьи месяц Абд-ас-Самад получил из Герата тайное безыменное письмо. В письме его упрекали в предательстве и приказывали, если он хочет сохранить жизнь, немедленно выполнить поручение. Змея злодеяния вновь зашевелилась в груди Абд-ас-Самада и выпустила жало.

Навои, возвратившись из дивана, велел позвать к себе Шейха Бахлула. Без него дом казался поэту пустым. Хасан Сайях доложил, что Бахлул недавно вышел по какому-то делу. Поэт прошел в свою комнату, намотал чалму на колышек, надел остроконечную ермолку и прилег на подушки. «Чар-диван» приведен в порядок. Ему снова пришла на память «Беседа птиц» Ферид-ад-дина Аттара. Ребенком в школе он читал это произведение; оно пленило его детское сердце. В водовороте годов и событий эта любовь сохранилась во всей ее чистоте. Желание перевести «Беседу птиц» или написать новое произведение на ту же тему на родном языке время от времени волной поднималось в сердце Алишера. Однако астрабадские настроения не располагали к такой работе. В душе поэта горел гнев против врагов истины, против темных сил, стремившихся погубить его в расцвете сил.

Навои принялся перелистывать книгу. Ему попались на глаза рисунки и орнаменты Бехзада. Наслаждаясь игрой красок и линий, Навои забыл обо всем. Он размышлял о несравненном таланте, воспитанном его заботами.

«Какие чудеса творит теперь Бехзад?»—думал поэт.

Сердце его наполнилось тоской по близким, по любимым ученикам. Вдруг он поднялся, взял с полки кисть и лист бумаги. Ему уже давно не приходилось упражняться в рисовании: теперь он вздумал изобравить льва с человеческой головой. От шеи льва направо и налево пойдут две толстые цепи, концами привязанные к кольям. Но закованный в цепи лев все же горд…

Замысел понемногу оживал на бумаге. Поэт долго, с увлечением работал. Когда набросок был закончен, вошел Хайдар. Подойдя к художнику, он изумленно воскликнул: «Господин Алишер Навои в цепях!» Навои многозначительно улыбнулся и, словно возражая, покачал головой.

— Все люди поймут так же, как я! — воскликнул Хайдар, разглядывая рисунок.

— Будет время, еще поработаем над этим, — проговорил Навои.

Он отложил листок в сторону и сказал Хайдару, что желает с ним поговорить. Хайдар уселся на ковре и устремил на поэта беспокойные глаза. Навои сообщил, что, не имея права лично поехать в Герат, он решил послать туда Хайдара с поручением. Эта новость привела юношу в восторг.

— Когда? Каково будет поручение — спросил он.

— Вы поедете на этой же неделе. Поручение? Сообщить султану о некоторых делах.

Когда обрадованный Хайдар выходил из комнаты, вошел Абд-ас-Самад. Он охал и потирал повязанный платком лоб.

— Что с вами? — спросил Навои.

— Болен, три дня трясет всего, — вяло ответил Абд-ас-Самад. — Болезнь ломает мне кости, господин. Навои посоветовал показаться врачу. Абд-ас-Самад пренебрежительно махнул рукой.

— Здешние врачи никуда не годятся. Сам приготовил себе домашнее средство. — Он минутку помолчал, потом продолжал: — У ничтожного раба есть к вам просьба — отпустите меня на этих днях в Герат. Хотя для меня — счастье лизать ваши следы, все-таки нужно съездить домой. У меня ведь есть дети. Каждым день я вижу дурные сны. Не откажите вашему рабу в просьбе.

Абд-ас-Самад обычно казался очень веселым. Видя этого насмешливого человека таким унылым, Навои пожалел его. «Наверное, крепко соскучился по сыновьям», — подумал поэт. Однако он не дал решительного ответа.

— Вас послали люди из столицы. Им и следует решать, что вам делать. Не так ли? — мягко сказал Навои.

— Если вы меня отпустите, что могут возразить в столице! Выше вашего решения нет ничего, — сказал Абд-ас-Самад, прикладывая руку к груди.

— Хорошо, мы еще подумаем. Не утруждайте себя, полежите, отдохните.

Абд-ас-Самад еще раз повторил свою просьбу и, охая, вышел.

Навои прилег на подушки. Глаза смежились в лёгкой дремоте. Час спустя вошел Хасан Сайях и разостлал дастархан. Он принес в фарфоровой чашке суп с плававшим в жиру рубленым мясом и лепешки. Навои разломил лепешку и шутливо сказал:

— Абд-ас-Самад, кажется, собирается уехать и оставить нас сиротами.

Хасан Сайях, пощипывай редкую, седеющую бородку, поднял правую бровь и недовольно ответил:

— Нельзя верить его словам. Сегодня скажет одно, завтра другое. Да и про болезнь он тоже врет.

— Как? Ведь он даже пожелтел!

— Выпил слабительного, — уверенно сказал Хасан Сайях и махнул рукой. — С вечера до утра так храпит, что за целый фарсах слышно. По правде, я не совсем понимаю, чего ради он сегодня прикинулся больным. Он для меня — самая трудная загадка в мире.