Петер Пранге - Княгиня

— Вот ты где! Наконец-то!

Со стороны дома к ней приближался дон Анджело с серым капюшоном на голове, зябко спрятав руки в рукавах сутаны. Ему — но не своему сыну — намеревалась Олимпия доверить исполнение плана. Камильо от души надеялся, что надвигавшаяся с юга чума окажется им на руку, смягчит жестокосердных судей, впрочем, вполне восприимчивых и к старому чудо-средству, благодаря которому еще Симону удалось занять место Петра. Так что семейство Памфили вполне могло рассчитывать на дозу снисхождения, разумеется, щедро оплаченную. Однако Олимпия слишком хорошо знала жизнь, и в особенности людей, чтобы утешать себя всякого рода надеждами, порожденными собственными домыслами.

— Вы звали меня? Я пришел.

Согбенный дон Анджело, вытянув перекошенную шею, снизу вверх взирал на донну Олимпию, время от времени почесывая себя под мышками. Какое же мерзкое создание! И вечно в кишащей блохами сутане! Подать ему руку и то вызывало у нее омерзение. Зато продажен, как никто другой, посему полезно держать такого при себе в качестве ниспосланного Богом орудия.

— Тебе предстоит отправиться в Рим с одним важным поручением, — ответила донна Олимпия, едва заметным кивком поздоровавшись с доном Анджело.

— В Рим? — недоверчиво переспросил он. — Вы что же, моей погибели желаете? В городе свирепствует чума, есть уже жертвы, и решение сената наглухо запереть все городские ворота — лишь вопрос времени.

— Сколько ты хочешь, чтобы пересилить свои страхи?

— Я не сомневаюсь, донна Олимпия, что вы — богатейшая женщина. Но разве можно измерить собственную жизнь в деньгах?

— Ты, верно, позабыл слова Иоанна, безбожник: «Кто печется о жизни своей, тому суждено с ней расстаться»!

— Не спорю, ваше высочество, однако есть и другие истины: «Добрый пастырь готов положить жизнь за свою паству». Заметьте — за свою паству, но никак не наоборот.

Говоря это, дон Анджело безобразно надувал мясистые губы, а глаза его пылали алчностью. Как и следовало ожидать, он тут же перешел к торговле, будто лавочник у врат иерусалимского храма. Призвав к себе на помощь оба Завета — Ветхий и Новый, — он постоянно набавлял цену, даже набрался наглости потребовать оплаты вперед. Выбора у Олимпии не было — без этой мрази ей никак не обойтись.

— Хорошо, — в конце концов согласилась она, — получишь столько, сколько запросил. А теперь слушай внимательно! — Донна Олимпия огляделась, затем, склонившись к монаху, стала объяснять: — Тебе предстоит сделать для меня в городе следующее…

В одну из ночей лета 1656 года папа Александр увидел сон: укутанный в черное ангел поднялся над башнями крепости Сант-Анджело и, выхватив огненный меч из ножен, замахнулся им на город Рим. Понтифик в ужасе пробудился. Не было ли подобного видения и папе Григорию, давным-давно, в пору Великой чумы? Может, предшественник желал таким способом предостеречь его?

В тот же день папа издал указ крепко-накрепко запереть городские ворота. Никто, за исключением тех, кто предъявлял письменное свидетельство о том, что здоров, не мог попасть в город, тех же, кто все же рискнет проникнуть в город без подобного документа, ожидал сорокадневный карантин — помещение в чумной изолятор.

Разумно ли в такие времена общаться с большим количеством людей, в особенности незнакомых? Лоренцо, кто был одним из первых, кому папа поведал о своем сновидении, сомневался, последовать ли приглашению княгини, как всегда, в первую пятницу месяца почтить своим присутствием кружок Paradiso. С другой стороны, их последняя встреча вышла явно многообещающей… Публичное примирение с Борромини, как позже выяснил Лоренцо, было не единственной причиной, по которой он оказался в числе приглашенных; не случайно ведь за столом все принялись обсуждать заданный им вопрос: что же все-таки лучше — быть достойным настоящего счастья или же быть по-настоящему счастливым? Княгиня подводила итог — и делала это восхитительно, одаривая его такими откровенными взглядами, при воспоминании о которых Лоренцо до сих пор в жар бросало. Да, разумеется, заявила княгиня, хорошо быть счастливым, хорошо и заслуживать большого счастья, однако самое лучшее — стараться стать счастливым, чтобы в конце концов иметь полное право назвать это счастье своим.

Следовало ли расценивать эти слова как аванс ему, Лоренцо? Ответ на вопрос мог быть получен как раз сегодня, на обсуждении. Тему упомянутого обсуждения избрала сама княгиня: любовь и ненависть — не единственные ли это по-настоящему истинные чувства? У Лоренцо на сей счет имелось твердое мнение. Ответить на этот вопрос для него не составляло труда — стоило лишь вспомнить о двоих: той, кто выдвинул этот вопрос, и о Франческо Борромини.