Мелвин Брэгг - Дева Баттермира

— Поклонение животным, — поддакнул полковник Мур.

— Жертвенное заклание невинных… девственниц. — Он еле слышно произнес последнее слово, дабы не оскорблять слух чопорного общества.

— Бог. — Полковник Мур вступил в разговор, воспользовавшись возможностью поправить. — Они имели богов на все случаи жизни, насколько я понимаю. Бог дождя, бог ветра, бог луны… — Он повернулся к мисс д'Арси. — Видите, насколько проще приходится нам. Наша вера — истинна, и мы — сама простота.

— Уж, верно, вы и в самом деле знаете, об чем толкуете! — воскликнул Хоуп. — Какая мудрость! Мы — истинны, как вы изволили заметить, именно потому, что мы просты.

Пожилой полковник испытующе взглянул на собеседника. Хоуп применил этот проверенный маневр, дабы хитростью вовлечь мисс д'Арси в молчаливый заговор против ее же опекуна, чтобы добиться дальнейшего сближения, однако вместе с тем отдать должное «такому приятному пожилому джентльмену». Он даже полагал, что ему это вполне удалось. И все же оставались некоторые сомнения: уж слишком мисс д'Арси была предана полковнику Муру.

— Но я излишне назойлив, — внезапно произнес он. — Пожалуйста, примите мои извинения.

Он слегка повернулся, намереваясь уйти и тем самым как бы предупреждая их попытки — если бы таковые и были — остановить его. Однако полковник Мур, прекрасно разгадавший его маневры, нисколько не препятствовал его уходу.

— Вы остановились в здешних краях? — Вопрос прозвучал в равной степени вежливо и дружески.

— В Кесвике. — Хоуп обернулся, по-прежнему продолжая свое горделивое отступление, правда теперь слегка замедлив шаг. — В гостинице «Голова королевы».

— Я оставлю вам свою визитную карточку, — сказал полковник Мур, вполне довольный тем, что столь неуместная случайная встреча приобрела неожиданно приемлемый финал.

— Почту за честь… сэр, мэм… — Ох уж это преувеличенное «э-э»!

Хоуп прошел через поляну к одному из самых больших камней и, приблизившись, принялся оглядывать его белую поверхность самым тщательным образом, пока полковник и его подопечная покидали поле.

Теперь ему следует запастись терпением.

Отобедав в три часа пополудни, Хоуп отправился рыбачить с Баркеттом и его дочерью. Он провел на озере весь остаток дня, пока солнечный свет не начал меркнуть, однако полной темноты дожидаться не стал. Уж слишком поздно здесь, на севере, наступала ночь.

К десяти часам ему в комнаты подали ужин: холодное блюдо и пинту пива. С удовольствием отведав и того и другого, он написал Ньютону вполне оптимистичное письмо, не без бахвальства упоминая собственные заслуги: «Должно быть, у нее не менее десяти тысяч фунтов годового дохода… а командует ею хитрый старый дурень… он бы нисколько меня не удивил, если бы… однако я убежден, что все пройдет самым наилучшим образом… терпение и еще раз терпение… пожалуйста, продолжай писать письма полковнику высокорожденному А. А. Хоупу, члену парламента». Он франкировал письмо и немедленно отправил его с Мальчишкой-мартышкой.

И все же, завершив это письмо, он по-прежнему ощущал некоторое волнение.

Затем он выдавил фурункул на шее. Конечно, надо было дать ему назреть еще пару дней, но Хоуп и без того уже довольно долго терпел, каждый день наблюдая за ним. Полковник тщательно следил за своим здоровьем и полагал, что если неправильно обращаться с гнойником, тот может породить и другие, как буйно разросшийся платан. Фурункул набух так, что все «плохое», как, бывало, говаривала матушка, собралось в вулканического вида головке. Однако когда полковник ловкими движениями пальцев осторожно ощупал его, то сию же минуту стало ясно, что гнойник не вполне созрел. Уж в чем в чем, а в этом Хоуп и впрямь был знаток. Страдая от фурункулов все двенадцать месяцев в году, принужденный всякое время вдыхать гнойную вонь, сейчас он отлично понимал, что коль вскрыть нарыв прямо теперь, немедля, то воспаление уйдет вглубь и уж тогда одним гнойником не отделаешься. И тем не менее, приказав принести ему кипятку и тщательно прокалив самый острый нож над пламенем свечи, он взялся за рискованное дело. Наградой послужило немедленное чувство облегчения; быстрый надрез и последующее врачевание заняло у него приблизительно полчаса.

Кристина зашла забрать кувшин и исходящую паром лохань. Он не предпринял ни единой попытки пофлиртовать с ней, впрочем, как и она с ним. В ином настроении он, наверное, постарался бы приложить немалые усилия, стремясь преодолеть ее равнодушие — чересчур показное и даже оскорбительное. Однако теперь он был ей в некоторой степени благодарен за такую холодность — ведь не всякий же день ему обязательно волочиться за любой доступной женщиной.