Уилдер Пенфилд - Факел

— У меня с Фаргелией было много общего, — говорила вдова вполголоса. — Я ведь прежде была гетерой. Меня, с детства готовили к этому ремеслу. Помянуть к месту строку поэта я могу не хуже ее. На меня стоило посмотреть, пока я еще не разжирела.

Она остановилась и взглянула на него. Он молчал, и его глаза были устремлены в пространство. Он, очевидно, не слышал ее слов.

— Однако, — продолжала Ликия, когда он вновь посмотрел на нее, — я оставила эту жизнь и теперь занимаюсь другим ремеслом. Сперва я стала повитухой, а теперь принимаю в свой дом больных. И не жалею об этом. Иногда все комнаты бывают переполнены больными Эврифона, которым нельзя лежать дома. Я их всех очень люблю и хорошо о них забочусь. Вам, асклепиадам, следовало бы подумать о том, чтобы таких домов, как мой, стало побольше. Я с радостью буду обучать молодых женщин, как ухаживать за больными — всему тому, чему меня учит Эврифон. Тут женщина может оказаться куда искуснее мужчины.

— Да, — произнес Гиппократ, задумчиво глядя на нее. — Это особая область медицины, и в ней нам всегда нужна будет помощь женщин, которые сумеют постигнуть это искусство.

— Я, наверное, должна сказать тебе, что я сделала с самой дорогой вещью Фаргелии — с ее зеркалом. Так я послала его Дафне.

Гиппократ посмотрел на нее с удивлением.

— И она взяла?

Вдова улыбнулась.

— Между нами говоря, мне его, конечно, жалко, но я хотела угодить Эврифону. Его расположение очень важно для меня, особенно теперь, когда двое больных умерло подряд и мой дом пуст. Ах да… о зеркале! А с какой стати стала бы Дафна от него отказываться? И удивляться тут нечему, хоть ты и веришь, что Дафна непохожа на других. Я думаю, ты, когда соберешься жениться, подыщешь себе невесту вроде нее. Да только вы, мужчины, совсем не понимаете женщин! Какая женщина не позавидовала бы лицу Фаргелии, ее телу, волосам, уму и не была рада стать тем, чем была она?

Гиппократ покачал головой и улыбнулся:

— Каждая женщина, с которой я знакомлюсь, дает мне неожиданный урок. И ты не исключение, Ликия. Женщины! Какой интересный предмет для изучения. Но зато медицина много проще. — Он повернулся к двери. — Ну, прощай, Ликия. Тебе пора спать. Мне не следовало приходить в такую рань.

— Мужчины всегда приходят вовремя, если ты гетера, даже бывшая, — засмеялась она, закрывая за ним дверь.

Ликия зевнула, потянулась и направилась в свою спальню.

— Ну что ж, я правда лягу — на простыни Фаргелии. Чего только они, наверное, не видели! Да, я буду спать на ее тонких шелковых простынях, и мне будут сниться те, кого она любила… и те, кого любила я сама.

Гиппократ поднимался все выше. Он видел внизу городские крыши, заглядывал в кривые улочки, во внутренние дворики, словно какой-нибудь бог. И ему начинало казаться, что его собственная жизнь со всеми ее трудностями осталась там, далеко внизу, и он созерцает ее со стороны, как жизнь других людей.

До него еле слышно доносилась музыка города: разноголосое пенье петухов, лай собак, надрывный рев осла, веселые крики детей, дрожащее блеянье козлят и коз, напевные вопли уличных разносчиков — все эти привычные звуки сливались теперь в один торжественный гимн. Прохладный уличный воздух был напоен запахом камышового дыма, который тысячи очагов, где готовился завтрак для всей семьи, воссылали к небу, словно дым жертвенных курений.

К исходу утра Гиппократ обрел душевный мир. Он начал обдумывать, как возьмется теперь за дело, вернувшись в Меропис. Мысль о возвращении была ему приятна, но не приносила счастья. Счастье, думал он, когда, вернувшись в город, сел за свой обед, — это совсем другое. Потом он отправился бродить по улицам города. Купив плащ в подарок матери, он отыскал цирюльню, но в ней было полно народу. Ожидавшие оживленно обсуждали Триопионские игры. Когда очередь дошла до Гиппократа и цирюльник уже подстригал ему бороду, он вдруг услышал свое имя.

— А речь Гиппократа мне совсем не понравилась. Я так и не понял, о чем он говорил.

— Да он и сам этого не понимал, — откликнулся другой голос, и все кругом захохотали. — Рассказывают, что он думает только о женщине, которая приехала лечиться у Эврифона. А вы слышали, она умерла.

Гиппократ вышел из цирюльни и печально направился к холму, где стоял дом Эврифона. Там, спросив у привратника ключ, он прошел прямо в книгохранилище. Дверь примыкавшей к нему палестры была закрыта, так как растирания производились там только по утрам. Некоторое время он спокойно читал, но вдруг его внимание привлек какой-то звук. В стене, отделявшей палестру от книгохранилища, было окно — и теперь невидимая рука медленно и бесшумно задвигала изнутри ставню. Кто бы это мог быть? Кому понадобилось подглядывать за ним? А впрочем, неважно.