Уилдер Пенфилд - Факел

На душе у него было невыносимо тяжело. Раз Дафна отказала Клеомеду, ему как будто следовало воспрянуть духом, но он испытывал только уныние и горькую обиду — ведь Эврифон поверил поклепу, возведенному на него Олимпией. С Эврифоном пока говорить нельзя. Это было ясно. А Дафна… что думает о нем Дафна после своего свидания с Фаргелией? Нет, он не может объяснить им, что отцом ребенка был царь Пердикка, — это тайна, доверенная врачу умирающей. Да если бы они и узнали правду, это не помешало бы им считать, что он был любовником Фаргелии в Мерописе.

Он сел на постели. Так нельзя. Он не станет унижаться перед Эврифоном, он выждет своего часа. На закате отплывет корабль, который должен зайти в Меропис. Он уедет с ним… но до этого, может быть, ему как-нибудь удастся…

Он тихо встал на ноги, стараясь не разбудить Клеомеда, спавшего рядом на соломенном тюфяке.

Гиппократ посмотрел на спящего. Несмотря на свое могучее тело, Клеомед был еще совсем мальчиком и обладал всей красотой юности. Черты его лица были тоньше, чем у Буто, и все же разительно походили на черты старого бойца. Просто удивительно, как Тимон до сих пор не заметил, что юноша, которого он считает своим сыном, — вылитый Буто.

Клеомед заворочался и что-то пробормотал. «Кажется, в отличие от меня, мысль о Дафне не лишает его сна», — подумал Гиппократ.

Однако, словно отвечая ему, Клеомед перекатился на бок и сказал громко и ясно:

— Я умею быть кротким! — и, помолчав, добавил: — Дафна! Дафна!

Он испустил тяжелый вздох, но вскоре опять начал дышать равномерно.

Это значит, думал Гиппократ, что мозг просыпается и встречает сны. Завеса дремоты все еще не пропускает света дня, но внутри, в обители памяти, уже забрезжили огни, он сейчас видит Дафну и разговаривает с ней.

Пробираясь между спящими во дворике, Гиппократ направился в умывальную. Затем, оставив свои вещи под присмотром сонного слуги, он позавтракал и ушел в горы, чтобы побродить там и хорошенько все обдумать.

Когда он проходил мимо дома вдовы Ликии, то, повинуясь безотчетному порыву, остановился и постучал в дверь. И только тогда спохватился, что час еще чересчур ранний. Но ничего не поделаешь — теперь остается только ждать. Несколько минут спустя служанка открыла дверь.

Он извинился за столь ранний приход и спросил, встала ли вдова. Рабыня, казалось, не знала, что ответить, но тут к ним через дворик донесся веселый голос:

— Скажи Гиппократу, что я сейчас к нему выйду. Пусть немного подождет. Я уже совсем готова.

Он вошел и, дожидаясь ее прихода, слышал, как она поет:

— Я уже совсем готова, я уже совсем готова, дочь Афродиты я сегодня.

А ведь только вчера в этом доме стояла глубокая тишина, невольно подумал Гиппократ. Через несколько минут через двор величественно прошествовала Ликия. Несмотря на все ее старания, край слишком длинного белого плаща волочился по земле. Гиппократу показалось, что она как-то переменилась. Ее круглые румяные щеки словно стали еще румянее. Волосы были немного растрепаны. И улыбалась она даже чаще, чем раньше.

— Как приятно, Гиппократ, что ты пришел навестить меня, прежде чем я собралась прилечь. Ты ведь сказал, что я могу взять вещи Фаргелии себе. Ты такой добрый! Вот я и пригласила вчера двух-трех друзей попробовать ее вино. Амфор-то, правда, было совсем немного, но зато — какое вино!

Ликия рассмеялась, и Гиппократ почувствовал сильный запах вина и чеснока.

— Мои друзья только что ушли. Никак не хотели расходиться. Да и то сказать, тем, кто перенес большое горе, следует веселиться — и мужчинам и женщинам, клянусь всеми богами!

Гиппократ с досадой повернулся к дверям, собираясь уйти.

— Ну, погоди же! — сказала Ликия. — Ты ведь пришел узнать про похороны, я понимаю. Я все сделала так, как ты хотел. По твоему распоряжению я пригласила плакальщиц, и было очень грустно. Мы все оплакивали Фаргелию, бедняжку Фаргелию…

Ее голос прервался, и по щеке поползла слеза. Она утерла ее краем плаща.

— Да, мы ее оплакивали… но жилось-то ей неплохо, до смерти то есть. И какие у нее были вещи! Я открою тебе одну тайну, Гиппократ.

Она подошла к нему вплотную и взяла его за локоть. Он отступил. Он вдруг ощутил запах благовоний Фаргелии и сообразил, что вдова нарядилась в ее плащ. Словно он услышал шепот самой Фаргелии. Нет, подумал он, благовония следует погребать с той, кому они принадлежали, чтобы они не пробуждали у живых призрачных воспоминаний о прошлых днях.