Уилдер Пенфилд - Факел

Эврифон поздоровался с ним очень сухо. Не успели они сесть, как Эврифон начал без всякого предисловия:

— Я пригласил тебя посмотреть Фаргелию. Как тебе, конечно, известно, она была беременна.

— Фаргелия?! — воскликнул Гиппократ. — Нет, я этого не знал. Она говорила мне что-то такое про свою служанку. Тут, наверное, какая-то ошибка.

— Очень странно, — заметил Эврифон. — Эта красавица, несомненно, влюблена в тебя. Она просила меня сделать ей операцию, чтобы она могла вернуться в Македонию вместе с тобой.

— Но ведь я решил не возвращаться в Македонию, — возразил Гиппократ. — Это какое-то недоразумение. Ты уверен, что она беременна?

— Недоразумение! — вспылил Эврифон. — Никакого недоразумения тут нет и быть не может. И я считаю, что заняться этим делом обязан был ты. Олимпия по доброте сердечной пожалела Фаргелию и привезла ее сюда на триере Тимона. Она сказала мне, что после отъезда Дафны ты виделся с Фаргелией каждый день, а теперь ты утверждаешь, будто ничего не знал! — Эврифон засмеялся.

Гиппократ покраснел от гнева и лишь с большим трудом заставил себя сдержаться.

— Я виделся с Фаргелией в те дни только потому, что посещал умирающего раба Кефала, в доме которого она жила. Будь добр, говори яснее.

— Ну хорошо, — ответил Эврифон. — Произошло вот что. Фаргелия приехала сюда незадолго до начала праздника. Она жаловалась на опухоль внизу живота, и мой помощник привел ее ко мне. Она солгала мне — утверждала, что никак не может быть беременна и что ее месячные продолжаются, как всегда. При ощупывании я обнаружил, что матка значительно увеличилась и стала мягкой. И все же я поверил ей. Мне следовало бы вспомнить слова Олимпии о том, что эта женщина была гетерой, подругой многих мужчин при дворе царя Пердикки.

— Она была женой его приближенного, — возразил Гиппократ.

— Да, я знаю, — сухо сказала Эврифон. — Она мне это говорила. Но как бы то ни было, я решил оперировать ее. Возможно, я сделал бы то же, если бы и знал правду, — не могу сказать. Плод оказался живым, в возрасте от двух до четырех месяцев. Фаргелия была влюблена в тебя и тосковала, когда ты уехал из Эг. Это произошло почти четыре месяца назад, не так ли? Быть может, сам того не зная, я оказал тебе услугу.

Гиппократ растерянно глядел на Эврифона, Он был оскорблен и рассержен, но главное было другое: слышала ли обо всем этом Дафна и что она подумала?

— Твои любовные дела, — продолжал Эврифон, — меня не касаются. У многих молодых людей бывают такие истории, но потом они остепеняются. Однако Дафна говорила мне, что она была счастлива в Галасарне. Насколько я понял, ты… как бы это сказать… ты почти объяснился ей в любви. И у меня не укладывается в голове, как ты мог десять дней ухаживать за моей дочерью, а потом, вернувшись в Меропис, ежедневно видеться с этой Фаргелией. И мне говорили, что ты посещал ее тайком. Дафна делает вид, будто не находит в этом ничего особенного, но…

— Так, значит, Дафна знает про Фаргелию? — перебил его Гиппократ. — А ты считаешь Фаргелию моей любовницей? Это неправда. Я лечил ее мужа во время его последней болезни. После его смерти я ее всячески избегал. На Кос она приехала совсем недавно, чтобы лечиться у меня от головных болей. Я люблю твою дочь, Эврифон. Для меня она — единственная женщина в мире.

— Дафна знает, — сказал Эврифон. — Она даже знает, почему я хочу, чтобы ты осмотрел Фаргелию.

— А почему? — спросил Гиппократ.

— Потому что у нее лихорадка. Я думаю, что она умрет.

— Как! — воскликнул Гиппократ. — Бедняжка…

— Да, — согласился Эврифон. — Это очень грустно. Очень. Однако пойдем к ней. Это недалеко. Я поместил ее в доме у одной вдовы, которая часто дает приют нашим больным.

Они вышли в тенистый двор и направились к воротам. Печально покачав головой, Эврифон продолжал:

— Там лежала еще одна моя больная. У нее была лихорадка, вызванная опухолью горла. Она умерла через два дня после приезда Фаргелии. Во время игр в Триопион пришел мой помощник и сообщил мне, что Фаргелии стало очень плохо. Бывают времена, когда боги посылают нам одно несчастье за другим.

— Может быть, тут дело в богах, а может быть, в чем-то другом, — ответил Гиппократ. — Я видел, как то же произошло с женщиной, которая родила вполне здорового ребенка. Она жила в одном доме с мальчиком, который был болен рожей. Он выздоровел, а она умерла. Их обоих лечил один и тот же асклепиад.

Эврифон вдруг остановился и выпрямился во весь рост, что делал крайне редко. И тут оказалось, что он едва ли не выше своего молодого широкоплечего спутника. Глядя на него теперь, трудно было решить, занимался ли он когда-нибудь атлетикой. Плечи у него были сутулые, шея худая и морщинистая, лицо непроницаемое. Обычно ход его быстрой мысли можно было разгадать только по выражению глаз, и лишь порой зажигавшаяся в них насмешливая искорка подсказывала людям, хорошо знавшим старого асклепиада, что он говорит несерьезно.