Энтони О'Нил - Шехерезада

— На меня жалуются? — улыбнулся аль-Аттар.

— Укоряют, врать не стану. Нелегко их приструнивать.

— Судовладельцу ничего другого и ждать не приходится, — кивнул купец. — Не стоит обманываться. Кто больше всех недоволен?

Касым снова нервно глотнул, не находя легкого выхода из тяжелого положения. Пожалуй, Исхак, подумал он, но точно не знал, хорошо ли они с купцом знают друг друга.

— Не хотелось бы имена называть, — пробормотал Касым, стараясь выглядеть достойно.

— На что жалуются?

— На что они не жалуются? Поглядывают на другие суда для сравнения. Наши грузы считают дерьмовыми. Говорят, что мы плаваем в дьявольских водах, что я должен иметь больше власти. Бесятся, словно псы, что их используют…

Аль-Аттар уставился на него, насупив брови: первый намек на то, что не следует испытывать его терпение. Разумеется, столь жестокие обвинения нельзя оставлять без внимания. Однако, как ни странно, старик умудрился их проигнорировать.

— Моряки… — безразлично всхрапнул он. — Солнце головы напекло. Ты, капитан, должен с ними держаться покруче, и они будут слушаться.

Прежде аль-Аттар вспыхивал при любом намеке на критику, а теперь усвоил скрытную крокодилью повадку. Касым, не зная, как быть дальше, прибег к помощи обжигающего напитка.

— А что можешь сказать об Исхаке? — оживленно спросил купец. — Как он держится на волнах?

— Исхак… — Касым с отвращением произнес это имя и неожиданно для самого себя не удержался, решил отыграться на нем, не видя иного выхода. — Не подумай, я общего мнения не разделяю, но он никому не нравится. И ему никто не нравится, кроме него самого. Всех презирает. Безнравственный человек.

— Однако хорошо работает, правда?

— Ну, — промычал Касым, не в силах отрицать усердия, с каким этот мужчина нес наложенное на себя наказание. Когда отдавался приказ повернуть судно, Исхак скакал среди груза, как заяц, разворачивал рею, удерживал парус. Когда появлялись признаки течи, первым срывал обшивку, заливал в трещину льняное масло, нырял в воду, законопачивал корпус воском. Как будто ни о чем другом не мечтал. Как будто старался наверстать упущенное время. — Ну… — повторил Касым.

— Конечно, хорошо работает, — подтвердил аль-Аттар. — Всегда. Поверь на слово, был бы хорош на любом судне.

— Может быть… на каком-то другом.

— И денег на него тратится меньше, чем на заключенного.

— Он что, в тюрьме сидел?

— Исхак? Почему ты спрашиваешь?

— Откуда у него рубцы на спине?

— Почему у него самого не спросишь?

— Не скажет. А у меня времени нет на бесчестных людей.

— По-твоему, он лжет?

— Умалчивает, что одно и то же.

— Исхак, — фыркнул аль-Аттар, — был другом Джафара аль-Бармаки, да отомстит за него Аллах. А я в долгу перед любым другом аль-Бармаки.

Аль-Аттар обожал Джафара сильнее, чем сын. Знакомство с легендарным визирем открыло ему доступ в дома персидских богачей, придворных, владельцев усадеб, носивших имена хозяев, и купец ценил его выше всего своего достояния, так и не простив Гаруну аль-Рашиду невосполнимую потерю.

Касым сделал последний глоток и поставил стакан на стол.

— Ну, — настойчиво спросил аль-Аттар, — теперь что скажешь?

Касым покачал головой:

— Я его даже и утопающего не стал бы спасать, если ты это имеешь в виду, но…

— Нет-нет, — поспешно перебил аль-Аттар, держа на уме что-то важное. — Я напиток имею в виду.

— А…. — Касым почти забыл, опомнился, облизал губы. Вкус показался слаще, требуя новой пробы. — Что ж, — проворчал он, — неплохо идет.

— Результаты чувствуешь?

— Какие? — не понял Касым.

— Вообще никаких?

Он отрицательно помотал головой, гадая, не должен ли был опьянеть.

— Ничего особенного не чувствую.

— Почувствуешь, — заверил аль-Аттар. — Сам увидишь.

Касыму замечание не понравилось. Он равнодушно смотрел, как купец хлопнул в ладоши, после чего вошел Мардзук с едой: ячменной похлебкой, чрезмерно наперченными кусочками курятины с тонко нарезанным огурцом, прозрачными ломтиками поджаренного хлеба, напоминавшими белую ткань. Еда для нищих, отчасти презренная, типичная для аль-Аттара, кто б ни был у него в гостях — халиф или чистильщик выгребных ям. Стремление купца произвести впечатление никогда не превосходило соображения расчетливости и бережливости.

По комнате прошелся бойцовый петух, осматривая стол, скосив набок голову.

— Жену оплакивает, — пошутил аль-Аттар.

— Или хочет удостовериться в ее смерти, — добавил Касым.