Энтони О'Нил - Шехерезада

— Могу тебя убить, могу взять, — крикнул он. — Что предпочитаешь?

— Умоляю, сжалься! — всхлипнула она, дрожа нежным телом.

— Возьми поросенка в руки, — приказал царь.

Она протянула мягкую тонкую руку, которая повисла в воздухе, словно боясь обжечься о раскаленный жезл.

— Бери, — выдавил Шахрияр сквозь зубы.

Девушка неловко стиснула пальцами лиловую головку, словно вытаскивая луковицу из земли. Жезл в ответ взметнулся во всю длину, как хвост испуганного котенка.

— Горячо? — спросил он.

Она испуганно вздохнула и содрогнулась.

— Достаточно горячо для тебя? — усмехнулся царь.

— Обжигает… — с трудом выдавила она.

Он хмыкнул:

— Годится? Понимаешь теперь, что ни один раб не достоин твоего внимания?

Она смутилась надлежащим образом.

— Тебя это устраивает?

— Государь?..

— Отвечай! — прошипел он, заведясь до предела, испепелив ее взглядом.

— Поистине… царский член! — объявила она.

Изнутри у него неожиданно лавой хлынула ненависть. Она, по его мнению, олицетворяла женское коварство, предательство, козни шлюх, сучьи хитрости, и он пришел в такое же бешенство, как двадцать лет назад. Он с силой ударил ее по лицу; девушка по-собачьи завыла, ошеломленно прикинулась, что не заслуживает наказания, и он снова ударил, свалив ее на пол. Постанывая, она принялась отползать от него, соблазнительно повиливая перед глазами пышным задом, он упал позади нее на колени, слыша в ушах биение своего сердца, наставил кинжал, согнулся над ней, накинул на шею пояс от шаровар, схватил за волосы, как за поводья, вошел в нее сзади, бешено крикнув в самое ухо:

— Думаешь, меня твое мнение интересует? Ты — рабыня и шлюха Анис аль-Джалис, а я Шахрияр, царь Астрифана! — Прикусив передними зубами складку кожи на шее, глубоко впился, как тигр, и кровь — эликсир молодости — брызнула в рот.

Сука сопротивлялась, вертелась под ним, елозила злобной кошкой, вопила в знак протеста, и хотя он старался ее удержать, триумфально завершив соитие, вдруг обнаружил, что даже своей вернувшейся силой не сможет одолеть молодую сучонку. Девушка ткнула ему локтем в солнечное сплетение, причинив ему боль, которая раньше была бы терпимой, а нынче кузнечным молотом грянула в дряблую плоть. Она вырвалась, выбросила из влагалища его член, вскочила, бросила на него ненавидящий взгляд и крикнула:

— Пошел вон! За кого ты меня принимаешь? — Дотронулась до шеи — пальцы окрасились кровью из прокушенной раны. — Чудовище!

— Я царь! — заявил он, с трудом поднимаясь.

— Мне плевать, кто ты, царь или погонщик мулов! Не имеешь права кусать меня! За кого ты меня принимаешь?

— Шлюха, тебе повезло, что осталась живой!

— Я певица!

— Рабыня и шлюха! На колени, сука, или мой меч падет тебе на шею! — Шахрияр уже с трудом дышал, стараясь прийти в себя.

Глаза ее вспыхнули.

— Мне было приказано составить тебе компанию, — бросила девушка, прикрываясь разорванными одеждами, — но о таком даже не было речи! Правильно все говорят, что ты попросту жирный дурак! Неужели действительно веришь, будто я Анис аль-Джалис?

Он нахмурился, а она рассмеялась:

— Я — Кариб аль-Камар, певица, исполнительница хурраджа. Никакой Анис аль-Джалис нет на свете… это выдумка… персонаж сказок Шехерезады!

Шахрияр вытаращил глаза.

— Правда, — презрительно подтвердила девушка. — Ее породила Шехерезада.

— Нет… — царь не верил своим ушам.

— Да. Она дитя царицы. Из сказки. Только ради царицы я согласилась развлечь тебя. Всю жизнь, с младенчества, слушаю ее истории, обожаю больше всех на свете, черпаю в них вдохновение! Но это не твое царство, и я не твоя подданная, и все мое уважение к Шехерезаде вовсе не означает, будто я стану твоей жертвой, кем бы ты ни был! Ты для меня никто! Жирный и вонючий старый дурак!

Она выскочила из комнаты, как бесценная рысь, которой ему никогда не поймать. После ее исчезновения он стоял на месте, обессиленный, голый, потом задушевно опустил глаза на возродившегося орла, снова напоминавшего зяблика, примостившегося на страусовых яйцах.

Он был безликим, невидимым. Двигался с предельной осторожностью, не привлекая ни малейшего внимания. Взглянув ему в лицо, ничего, кроме воздуха, не увидишь. Он не отбрасывает тени, не издает запахов. Всегда остается с наружной стороны стены и облачком внутри. Так приказал Хамид, а Хамиду он полностью доверяет.

Дозорный Абдур, самый младший из похитителей, с легкостью мог стать святым. Он наблюдал за дорогой Дарб-Зубейда из развалин между Хирой и Кадасией, где мусульмане впервые одержали решающую победу над персами. От масштаба разрушенных залов дух захватывало, и Гарун аль-Рашид приобрел более или менее сохранившиеся постройки вроде Большого дворца Хавармака, устроив в них охотничьи домики. Но Абдур, который был занесен туда последними порывами песчаной бури и которому не так посчастливилось, расположился в обвалившейся башне поместья, предварительно, еще несколько месяцев назад, выбранной за хороший обзор и приличный винный погреб в руинах крепостной стены. Не то чтобы он сам себя заключил в эту тюрьму, впрочем, сполна запасшись провизией. До прохождения первого каравана Абдур охотно бродил по прославленным виноградникам и фруктовым садам, скрытно, по приказу Хамида, не вызывая ничьих подозрений. Несколько дней, когда нечем было заняться — в Багдаде после похищения были приняты надлежащие меры, — оказались, пожалуй, счастливейшими в его жизни: райское место, залитое сверкающим солнцем, тем более на самой границе пустыни, здесь все зависело от него самого.